Редакция «Лиминаля» не пропагандирует, не пробовала и не рекомендует суицид: если вам нужна помощь, телефон горячей линии — 8 (800) 222-55-71
Есенин — первый русский панк, породивший для нашей культуры феномен «мёртвого героя», который потом переместился по большей части в сферу русского рока с Цоем, Хоем, Горшком и прочими рано ушедшими из жизни персонажами.
Он, конечно, не стал первым в истории рано умершим русским поэтом — до него были Пушкин и Лермонтов. Но они не зародили архетип. Их гибель оказалась внезапной трагедией. Они не были замечены в тщательном, упорном, последовательном саморазрушении. А «мёртвый герой» русского рока — именно тот, кто жил быстро и умер молодым, по заветам Сида Вишеса и Джима Моррисона.
Мёртвому герою нужно от жизни всегда больше, чем она может дать. Именно поэтому он так быстро вычерпывает её до дна. «Бери от жизни всё» подразумевает, что после этого ничего не останется.
Таковы постулаты рок-звезды, и первым их на всю катушку прожил в русской культуре именно Сергей Александрович Есенин.
Его пытаются представить как жертву обстоятельств: человека, попавшего то ли не в ту компанию, то ли не в то время. Теорию заговора о его убийстве злыми чекистами оставим для сектантов и сериалов с Безруковым. Никакой жертвой Есенин не был. Он сам творил свою судьбу последовательно и целенаправленно. Он хотел умереть с самого начала. У него всё получилось.
Скажу больше: в теории об убийстве Есенина я вижу тотальное к нему неуважение. Если русский поэт всю свою жизнь пишет, что хочет убить себя, мечтает о смерти, смакует смерть, описывает способы своего самоубийства, а потом — совершенно внезапно! — оказывается невинной жертвой обстоятельств, то получается, что он балабол и трепло.
Страшная правда русской поэзии в том, что здесь не бросают слов на ветер. Если поэт пишет, что хочет убить себя, то, скорее всего, он убьёт себя. Не было мотивов самоубийства в творчестве Пушкина, Лермонтова, Блока. По странному (нет) стечению обстоятельств если поэт всю жизнь писал о своём самоубийстве — он кончал с собой. Маяковский, Рыжий, Цветаева, Есенин. Когда ты пишешь для вечности — ты вывозишь за базар. Есенин вывез.
Сторонники теории убийства поэта действуют, я уверен, из лучших побуждений. Они боятся, что суицид бросает тень на гения. Может быть, боятся, что он не попадёт в рай — но вам ли это решать? Нет, не вам. Боятся, что сусальный гений предстанет в неприглядном свете — алкоголиком, скандалистом, невротиком, допившимся до белой горячки в самом прямом смысле.
Но Есенин именно таким и был. И прямо так о себе писал.
Что же получается?
Есенин: я убью себя.
Никто: …
Есенин: вот стихи о том, как я убью себя.
Никто: …
Есенин: вот ещё стихи и поэма о том, что я очень хочу убить себя.
Никто: …
Есенин: эх, умереть бы.
Никто: …
Есенин: *убивает себя*
Исследователи спустя 70 лет: хм, это выглядит очень подозрительно. Не мог же он убить себя?..
Всё это, конечно же, бред.
Или так:
Есенин: я алкоголик и скандалист! Эх, Москва кабацкая! Проститутки и спирт!
Исследователи: это все навет, он не был таким, он был полон планов…
Есенин: да в смысле, я же сам пишу вам, что я алкоголик и скандалист, эх, скандалы мои, скандалы, а ну-ка, Айседора, получи по е…
Исследователи: оболгали нашего ангелочка…
Да тьфу.
Я утверждаю, что это неуважение к поэту.
Самоубийство поэта никаким образом не бросает на него тень. Русский гений не перестаёт быть русским гением. Прекрасные стихи не становятся хуже. Это как раз тот случай, когда в попытках усложнить историю получается пошлое, безвкусное упрощение. Давайте не будем упрощать героя. Тем более, что его путь интересен и архетипичен.
Согласно мемуарам современников, страшным алкоголиком Есенин был не всю жизнь. До 1921 года поэт, конечно, пил, но не было ещё тех лютых легендарных загулов. Скорее, обычное бытовое пьянство, не сильно мешавшее жить.
В 1921 году Сергей Александрович — поэт номер один в Советской России. Ещё одним поэтом номер один был Маяковский. Мог быть и Блок, но он уже тяжело умирал и ничего не писал.
Есенин сияет. В ту пору он почти не знал ни литературной травли, ни зависти, ни поражений. Это пик его успеха, триумф. Дальше будут только долгие и упорные попытки самого Есенина с этим триумфом справиться, что и приведёт его к смерти, но подарит Вечности великую поэзию.
На этом пике триумфа Есенин встречает свою нежную фурию Айседору Дункан. Пожалуй, вот он, поворотный момент. Есенин поглощён танцовщицей целиком и полностью. Он перестаёт общаться с близкими друзьями — других же зовёт в особняк на Пречистенке, выделенный Айседоре советским правительством для школы танцев. В особняке — много бесплатной еды и алкоголя. Кажется, это рай.
На Пречистенке начинается беспробудное пьянство. Есенин и Дункан не отлипают друг от друга. По Москве ходили слухи, что танцовщица спаивает поэта и отрывает его от друзей, мешает писать стихи — на самом деле, конечно, Есенин не шибко-то сопротивлялся.
Притягивают его не только женские ласки. Его манит к Айседоре её мировая слава. Как и подобает рок-звезде, он хочет брать от жизни всё. Нужно больше, ещё больше! И здесь, на Пречистенке зарождается идея сделать себя не только всероссийской, но и всемирной звездой. Есенин думает, что это проще простого. Совсем немного — и весь мир у его ног.
Инфантилизм? Это тоже: Есенин, по сути, большой ребёнок, о чем убедительно пишет Алексей Филиппенков в исследовании «Трагедия Сергея Есенина. Взгляд психолога».
Я думаю, дело ещё и в другой грани характера поэта, прямо вытекающей из его инфантилизма. Ему нужно было или всё, или ничего. Об этом «ничего» — то есть, о смерти — он писал ещё в юности во многих и многих своих текстах. Тема смерти пронизывает все его творчество. И чтобы избежать её, нужно было получить «всё». Этим «всем» должна была стать мировая слава, идеей которой он загорелся на Пречистенке, пока восхищенная Айседора трепала его золотые кудри.
Всё или ничего.
Но уже в Берлине — на первой остановке мирового турне — всё начинает идти не по плану.
Ведь выступить перед белоэмигрантской публикой в Берлине, будучи абсолютно «красным», признанным советской властью автором — все равно что z-поэту устроить поэтический вечер в тбилисском веган-кафе «Фрик».
А белоэмигрантская пресса сходила с ума. Привожу забавнейший анонимный пасквиль из газеты «Новое время»:
«Судя по всему, что она делает, Айседора Дункан сошла с ума. Глупее и пошлее всего — её роман с большевистским „поэтом“ (читай: шутом и жалким гаером) Сергеем Есениным.
Роман этот, как я себе представляю, протекал таким образом.
Они встретились в танцульке.
Дункан взглянула на Есенина. Есенин пронзил взглядом Дункан. Дункан почесала ногою за ухом (одно из её любимых па). Есенин пришёл в неописуемый восторг и сморкнулся „наизусть“, они тут же познакомились».
В сторону: заметьте, кстати, схожесть интонаций с каким-нибудь Борисом Якеменко. Слово в слово, стиль в стиль. Тот самый типаж, когда в попытке смешно уколоть наглухо теряется чувство юмора, ровно такое же построение фраз и ровно такая же интонация. Этот тип все же абсолютно бессмертен. Вступиться за Есенина с бутылкой кефира тогда было некому.
Таких «Борисов Якеменко» у Есенина будет ещё много. Уже потом, в Советской России одним из них станет Бухарин, который сладострастно оттопчется по поэту даже после его смерти.
Столкнувшись с неприятием публики, он начинает больше скандалить и больше пить. Именно здесь, в этом заграничном турне он превратится окончательно в того самого «похабника и скандалиста», как сам о себе и писал.
Это все, конечно, чистый панк. «Вы против меня? Тогда сейчас покажу вам, что умею! Ух покажу!»
Сущий кошмар начинается в США. Скандал за скандалом. Пьянка за пьянкой. Есенин и Айседора поют «Интернационал» перед буржуйской публикой в котелках, размахивают на концертах красными флагами, попадают в полицейские сводки.
Это было похоже на американские гастроли Sex Pistols.
И именно здесь, в заграничном турне был написан цикл «Москва кабацкая». Многим этот факт ломает мозг, но это так. Стихи о московских проститутках и бандитах написаны среди французских, немецких, американских проституток и бандитов. Есенин пил американский виски и писал стихи о русской водке.
Здесь же происходит перелом в отношениях с Айседорой. Не то Есенин завидует её славе, не то начинает потихоньку ехать кукухой от алкоголя — но он начинает поднимать на неё руку, без конца кричать и скандалить, убегать из дома…
Заграничное турне Есенина вместо запланированных нескольких месяцев продлилось полтора года и чуть не убило его. Хотя, по гамбургскому счёту — убило. Он вернулся оттуда в 1923 году наглухо спившимся, разбитым, уничтоженным.
Взять «всё» не получилось.
Осталось «ничего».
И это было абсолютно, предельно ясно и понятно в его логике.
Оставшиеся два года жизни он целенаправленно вёл себя к этому «ничего».
Его пытались вытащить, отправить сменить остановку, дать отдохнуть. Но разве можно помочь уже мёртвому? Есенин, конечно, ощущал себя уже мёртвым.
Может сложиться ощущение, что причина гибели поэта — именно в неудавшемся западном турне? Нет, конечно же. Турне стало лишь иллюстрацией его рокерского, панковского жизненного подхода. Были и другие иллюстрации этого подхода, они выражались буквально во всём. В отношениях с женщинами — от женщин ему тоже было нужно всё или ничего. В отношениях с другими поэтами. С публикой. С государством. С собственным творчеством. А главное — с алкоголем, который стал равной частью этого смертельного клубка. Желание выжимать жизнь до конца приводило к бухлу. Бухло усиливало это желание, разматывало его по новой, заставляло выжимать дальше и дальше.
С подходом «всё или ничего» надо либо брать всё, либо уходить.
Ни у кого из современников не было ни малейшего сомнения в его самоубийстве. Все видели: он идёт к смерти. Пытались остановить, но это было бесполезно.
Тому, что случилось 28 декабря 1925 года в «Англетере», не удивился никто. Были в шоке — да. Но не удивились.
«Это ничего», — любимая фраза Есенина. Он часто повторял её в письмах и разговорах. И даже в стихах: «Ничего, я споткнулся о камень, это к завтрему всё заживёт».
Парадокс — поэт прожил всю жизнь с девизом «это ничего», а в итоге получилось «это всё».
«Всё» и «ничего» поменялись местами. Поделили друг друга на ноль. Получилась пустота и смерть.
Последним, что он выпил, были шесть бутылок пива, заказанных в гостинице в ночь на 28 декабря.