Мистики и эзотерики с Запада приезжали в Россию ещё задолго до петровских преобразований. Немало алхимиков, проповедников, последователей Якова Бёме и других мистиков из числа англичан и немцев служили при дворе, состоя при Иване Грозному и его сыне, при Годунове и при первых Романовых. Часто они выполняли функции придворных медиков и, питая страсть к мистицизму и тайнам алхимии, собирали круг последователей и годами жили в Москве, при дворе или в Немецкой слободе или Кукуе, как звалось московское предместье на Яузе.
В 1689 г. явился в Москву немецкий мистик Квирин Кульман. К тому времени он уже был довольно знаменит и полагал свой визит без преувеличения провиденциальным.
Убеждённый последователь Якова Бёме и Яна Амоса Коменского, теософ и хилиаст, Кульман, как считается, пришёл к мысли, что греховный Вавилон Западной Европы непременно падёт, и тогда наступит «Иезуилитское Царство». Да-да, именно «иезулитское»: это понятие Кульман выдумал сам. Немец проповедовал «иезуелитство», учение, которое он разработал, развивая идеи Якоба Бёме (1575–1624), Яна Амоса Коменского (1592–1670) и прочих важных для его становления мистиков, особенно расплодившихся в протестантских регионах Европы после Тридцатилетней войны.
Вслед за Бёме и многими иными авторами Кульман не признавал никаких земных авторитетов в религиозных делах, полагаясь исключительно на Писание и отвергая Священное Предание. Как считается, самопровозглашённый избранный охотно считал божественными откровениями разнообразные видения во сне и наяву, быть может, галлюцинации, припадочный бред и прочие знаки и ощущения, воспринимаемые за божественный контакт с ним. Контакты эти были не случайны, полагал он, а прямо связаны с его предназначением: Кульман утверждал, что в видениях ему открылось апостольское призвание. Но прежде, чем рассказать о том, почему новоявленный «апостол» оказался в Москве, и как это его погубило, мы скажем о Квирине подробнее.
Становление юного мистика
Ещё пока не пророк и не апостол, Квирин Кульман родился в силезском городе Бреслау (ныне Вроцлав). Юноша учился в гимназии, затем в университетах постигал право и пробовал себя в стихосложении. Кульман проявил себя активным и увлекающимся молодым человеком, но в ту пору всё же мало что выделяло его в качестве провозвестника апокалиптического царства.
В определённый момент Квирин заинтересовался идеями об «улучшении» немецкого языка, вступив в переписку по этому поводу со знаменитым иезуитом, интеллектуалом и по совместительству энциклопедистом Афанасием Кирхером. Надо сказать, что Кирхер и его книги оказали на Кульмана сильнейшее воздействие, и молодой ученик с головой окунулся в завлёкшее его творческое направление. В 1670 г. Кульман опубликовал поэтический сборник «Ростки немецкой пальмы» (Entsprossende teutsche Palmen), посвящённый деятельности Плодоносного общества – знакового объединения на сотни членов, занимавшегося немецким языком.
Со времён, как минимум, Ренессанса в Европе произрастали «академии» — объединения учёных мужей, в кругу друг друга постигавших науки, в том числе и тайные. Если всё началось в Италии, то уже вскоре подобные объединения кучно взращивались во владениях Габсбургов и прочих германских землях. Очень часто точные и гуманитарные науки в изысканиях академиков плотно перемежались с их религиозными, идеологическими и эзотерическими интересами. Нечто подобное происходило и в «Плодоносном обществе».
Само Общество, наследуя ренессансным академиям и интегрируя образцы современных ему орденских структур и братств, отличалось соответствующими элементами устройства вроде орденских имён членов и особенностей организации. Формально Общество провозглашало себя далёким от политики и призванным чтить лишь литературный и языковой интерес, однако вряд ли это соответствовало действительности, учитывая стойкие религиозно-политические позиции его основателей.
Символом Общества была пальма, и потому часто его именуют «Орденом пальмы». Занятно, что по-гречески пальма — φοῖνιξ (phoenīxс), и именно это слово обозначает мифическую птицу Феникс. Интересно замечание автора телеграм-канала «Кино и немцы», который отмечает:
«Пальма — это форма алхимического Феникса, символ финальной стадии рубедо. У масонов пальма — совершенный Отвес, инструмент каменщика, Axis Mundi, позвоночник Сущего. Как бы ни давило на адепта невежество профанического мира, его воля никогда не ломается, но с удвоенной силой и непреклонностью устремляется к Свету Великого Архитектора. Palma sub pondere crescit — "Пальма растёт под тяжестью". Для каббалиста пальма есть символ Срединного Столпа Древа Сефирот и конкретно сфиры Йесод (основа, фундамент). "Цадик — основа мира [йесод олам]". Ну и ботаника: пальма концентрирует витальную силу в своей вершине, не распыляясь на боковые ветви внизу. Направление строго вверх, к Кетер».
Годом позже, в 1671 г., последовала кульмановская антология сонетов «Небесные поцелуи любви» (Himmlische Libes-Küsse), которая опирается на образы библейской Книги Песни Песней Соломона.
Словом юность Кульмана горела творческими порывами, но в свои младые годы, к несчастью, он столкнулся с проблемами со здоровьем. Одним из тяжёлых последствий, которые он приобрёл, стали проявления трудностей с речью. Наконец, Квирин настолько серьёзно разболелся, что над его жизнью завис дамоклов меч. Этот удар судьбы не прошёл бесследно: Квирину удалось выжить, но болезнь и пограничное состояние, в котором он пребывал на грани гибели, принесли ему видения и опыт, который он счёл мистическим. Этот опыт навсегда изменил его жизнь.
Восставший (словно Феникс) и овеянный стремлением постичь испытанное Квирин всеобъемлюще и фанатично обратился к своей мистической вере. Идя на её смутные образы, Кульман теперь уже подпал под внушительное влияние идей Бёме и Коменского. Последний, умерший в 1670-м году, к слову, тоже представляет большой интерес.
Ян Амос Коменский — знаменитый чешский гуманист, учёный муж и епископ церкви «чешских братьев». Это движение, проповедовавшее «непротивление злу насилием», оформилось в середине XV столетия и за века своего существования принесло немало головной боли Габсбургам. Сама община, имевшая сложную, многоуровневую структуру, именовалась «Unitas fratrum», то есть «братское единение», а члены её звались «fratres legis Christi» – «братья Христова закона». Коменский, чью мистическую религиозность едва ли можно поставить под сомнение, занимал в их среде одну из ведущих позиций, будучи одним из знаменитейших учёных мужей Европы своего времени и одним из ярчайших мистических авторитетов.
Впечатлённый трудами Коменского и Бёме, а также чешских братьев М. Драбика, Х. Коттера, Ш. Мелиша и Х. Понятовской, Квирин Кульман и сам принялся писать трактаты с апокалиптическими и эзотерическими образами, выдавая бурные воззвания и высокопарные стихи. Очень уж специфичные для нашего слуха стихи эти в XVII столетии воспринимались многими на ура и снискали для автора внимание. Благодаря этому Квирин стал известен в мистических и религиозных кругах.
Кульман, как уже говорилось, вслед за именитыми учителями, отвергал «писаное откровение», предпочитая ему откровение внутреннее, выражаемое в форме пророчеств, а также в виде активных действий [эдакие акции прямого действия]. В этом отношении он также испытал влияние чешских хилиастов. Как и многие его мистические предшественники, Кульман рассматривал историю человечества как борьбу зла и тьмы против добра и света, причём поначалу первые получают преимущество, но затем попранное добро возвращает своё и торжествует.
Что же до учёбы, то тут у Квирина всё шло не слишком гладко, в чём молодой человек явно усматривал происки тёмных сил, не желавших ему хороших результатов. «Апостол» учился в разных университетах (Йена, Лейден и т.д.), занимаясь правом и юриспруденцией, однако учёбой, откровенно говоря, пренебрегал. Потому, неудовлетворённый, он часто бросал университеты, скитаясь по Европе в поисках чего-то близкого своим чаяниям. Венцом подобного подхода стало отрицание Кульманом пользы существующих университетов – мистик объявил, что университеты с их науками идут от Антихриста.
Иезулитское царство
В результате собственных поисков и переживаний Квирин провозгласил себя «Сыном Сына Божьего» и миссионером для всех вероисповеданий.
Обращаясь к мистицизму и хилиазму (учению о скором страшном суде и мессианстве), Кульман проповедовал идеи, обрушивающие критику как на светских владык, так и на церковные власти. Что же до себя самого, то в качестве «сына Сына Божьего» Квирин полагал себя мессией. Неудивительно, что «мессия» регулярно подвергался гонениям и даже арестам.
Однако критикой мистик не ограничивался – Кульмана обладал собственной политической программой. Желая низвергнуть ненавистных владык, он создал учение об «иезулитстве». По мнению новоявленного пророка, современное ему «Вавилонское царство» должно вскоре пасть, а ему на смену надлежало придти царству «иезуелитскому», – по словам Квирина, оно и станет грядущим Царством Божиим на земле - обществом равенства и справедливости.
По замыслу Кульмана, для ниспровержения католичества, папы римского и Священной Римской империи должны были под знамёнами иезуелитства объединиться протестантская Швеция, православная Россия и мусульманская Турция.
Протестантская Швеция и мусульманская Османская империя должны были, по Кульману, объединиться с Россией, образовав единое «иезулитское» государство без различий в религии, нации и сословиях.
В этом Кульман усматривал выполнение собственного предназначения на земле. Он считал: Провидение избрало его ради создания на земле нового царства Христова. В частности, Кульман полагал: в этом царстве не будет верховной власти, личной собственности на вещи, а ислам, иудаизм и христианство объединятся в единую религию.
Размышляя о своём призвании, Кульман думал об имянаречении. Веря, что Бог охлаждает жар диавола, Квирин по-мессиански смиренно переделал свою фамилию в Kuhlmonarch, что в переводе означает «Хладный властитель».
Предназначенное предназначенным, но реальное положение дел обстояло сложнее: активно ведя свои радикальные и неосторожные проповеди, Кульман значительную часть жизни провёл в бегах или под арестом – его преследовали и в родной Германии, и в Англии, и во Франции.
Непонятым он остался не только на западе, но и на востоке: в 1678 году Кульман явился в Стамбул, намереваясь обратить в иезуелитство султана Мехмеда IV. Однако союз не сложился: султана и его окружение не впечатлили предложения Квирина. Турки не оценили идею смены веры и не поняли, откуда у новоявленного пророка такая спесь, и потому Кульмана как зарвавшегося нахала решено было проучить (впрочем, довольно либерально): дали на память сотню ударов по пятам и выгнали из страны вон.
Неудача потрясла Кульмана, но вовсе не сломила. Он со страстью продолжил своё дело.
Потерпев болезненное фиаско в Константинополе, Кульман веры не утратил. Ещё несколько лет он странствовал с проповедями по Англии, Швейцарии и Нидерландам, регулярно попадая под арест со стороны церковных властей. В 1682 году «пророк» вновь нашёл в себе силы на смелый и судьбоносный шаг: он снова попытался объединить мировые религии, понеся «благую весть» о себе теперь уже в Иерусалим. Однако до Святой земли Квирин не добрался: всего через неделю он вдруг вернулся, захваченный новой идеей. По его мнению, она сулила его замыслам и чаяниям долгожданный успех. Иерусалим подождёт — впереди Москва!
Москва
Завязавшаяся в Амстердаме дружба с художником Отто Генином, отец которого жил в Немецкой слободе в Москве, пробудила интерес Квирина к России и подтолкнула его мысли в фатальном для него направлении.
В 1689 году скитающийся «пророк иезулитства» решил попытать счастья в России. Ещё двумя годами ранее, в 1687 г., Квирин в Амстердаме напечатал «особое воззвание к московским царям», где взывал их прислушаться к его идеям. Надеясь на распространение своего учения в «Московии», среди «северного народа», он написал и опубликовал в Амстердаме сочинение «Drei und Zwanzigstes Kuhl-Jubel...» (в русской литературе оно обыкновенно именуется «Прохладительное торжество») с посвящением царствовавшему тогда в России триумвирату – царевне Софье Алексеевне, царям Петру I Алексеевичу и Иоанну V Алексеевичу.
В состав книги вошли пророчества чешских братьев М. Драбика, Х. Коттера, Ш. Мелиша и Х. Понятовской, комментарии к ним самому Кульмана и его стихотворное воззвание. Квирин полагал, будто в России возможно зарождение тысячелетнего Царства Божия: «Свет возгорится с Востока, именно там, на Востоке, будет образовано новое царство с новым народом...». Да, правда, с «новым народом» (видимо, исламохристианами турко-шведо-московитами, которые будут бороть Даджаля в Ватикане и запретят университеты).
Кульман предполагал, что именно Россия поведёт победоносную войну с папством и католицизмом. Также он предлагал объединить силы турок, татар и русских для борьбы с Речью Посполитой как одной из папских сил.
И вот теперь и сам автор воззвания отправился в Москву для личной передачи своих идей. Поговаривали, будто в слухах о возрождении «северного народа» московитов Квирин узрел зарю начинающейся новой жизни. Но главное: Кульман прослышал, что в Немецкой слободе под Москвой живёт немалое число поклонников идей Якова Бёме. Это дало ему пылкую надежду быстро обрести последователей и союзников. И Кульман, не теряя времени понапрасну, отправился в странствие в стольный град «северного народа».
Прибыв в Москву, мистик быстро развернул кипучую деятельность. Он обзавёлся группой сторонников, и стал жить у самого доверенного из них — Конрада Нодермана. Кульман активно проповедовал по всей Немецкой слободе. Тогда это было уже крупное предместье на берегу Яузы, где жили несколько тысяч человек, в основном протестанты из Германии и Голландии (хотя хватало и шотландцев, англичан и прочих). Среди них было немало москвичей во втором-третьем поколении. У них были собственные церкви: две лютеранские и одна кальвинистская. Католиков же, к радости Квирина, было мало, и своей церкви у них не было, поскольку тогда считалось, что паписты более прочих склонны обращать в свою веру православных.
Веротерпимость в пределах Немецкой слободы держалась на одном условии: не проповедовать иноверия местному населению. Собственно, это была основная причина, по которой иностранцам было предписано селиться на особо выделенной территории.
Однако висевшее над Яузой спокойствие прибывшим странником оказалось в миг нарушено. Проповедью идей Бёме, чешских братьев и своих собственных Квирин Кульман сумел внести сильное возбуждение в жизнь Немецкой слободы.
Более того, недавно прибывший, но по-хозяйски распорядительный Кульман быстро покусился на местную кирху, пользоваться которой он возжелал для собственных проповедей. Само собой, на этой почве пришелец изрядно повздорил с местным лютеранским пастырем Иоахимом Мейнеке, ошарашенным подобными притязаниями и теми речами, что лились из его уст. Конечно, «мессии» было отказано в праве использовать кирху в собственных целях.
Самопровозглашённый апостол отказа не понял, и тогда пастор Мейнеке сообщил властям о странных политических мечтаниях Кульмана. Придумывать ничего не было нужды: Кульман трубил о своей программе на все стороны света.
Да и пастор оказался в сложном положении, понимая: если власти сами выяснят, что в слободе завелись смутьяны, то при тогдашней взрывоопасной политической атмосферы это может стать поводом к закручиванию гаек в отношении иноземцев. К тому же перспектива брожения среди паствы вкупе с соперничеством за её внимание с Кульманом явно не импонировала Мейнеке. Поэтому он почёл за благо донести на проповедника — по крайней мере, это, не без весомвх оснований, казалось ему меньшим из зол.
Ситуация же в Москве была действительно сложна. В это время за власть, неся потери, продолжали бороться два клана: Милославских и Нарышкиных. Милославские происходили от первой жены покойного царя Алексея Михайловича, а Нарышкины – от его второй супруги и вдовы Натальи Кирилловны, матери Петра Великого. Ситуацию удерживал старший из сыновей Алексея от Милославской царь Фёдор, благосклонно относившийся и к Нарышкирым. Однако ранняя смерть образованного и милостивого монарха всё изменила. Борьба кланов обострилась и окропила престол кровью.
Претендентами на власть стали два юнца – царевич Иоанн от Милославских и 10-летний царевич Пётр от Нарышкиных. Иоанн был старше Петра, но слаб здоровьем и волей, и многие во власти, и вельможи, и даже патриарх склонялись к воцарению Петра. Милославских и прежде всего волевую царевну Софью это никак не устраивало.
В результате в 1682 году произошёл знаменитый и кровавый стрелецкий бунт, так потрясший маленького Петра: многие сторонники Нарышкиных оказались истреблены. Сверх того: на глазах юного царевича бунтовщики растерзали многих его родных, убили знаменитого сподвижника его отца Артамона Матвеева и учинили прочие жестокие расправы.
В результате расклад сил поменялся. И в следующие годы царствовали оба наследника – Иоанн да Пётр. Реальные же вожжи власти оказались в руках умной, образованной, но жёсткой царевны Софьи Алексеевны. Ей как женщине не дозволялось править, и потому пришлось прибегнуть к двоецарствию юных царей, над которыми простиралась длань царевны.
Именно такое положение вещей в Москве и застал прибывший в Россию Кульман. Ситуацию для него усугубляли его политические побуждения – пока он жаждал союза с Турцией и борьбы с католиками, в то время как Россия в союзе с католиками боролась тогда с Османской империей.
Кульман знал, что незадолго до его прибытия в Москву большое русское войско во главе с князем Василием Голицыным выступило в поход на Крым, бывший ближайшим вассалом Турции. Голицын, ближайший сподвижник, другом и, по-видимому, любовник царевны Софьи, проводил в жизнь её волю. Вместе они были по-европейски воспитанными политиками, которые имели довольно чёткую программу как преобразований внутри страны, так и во внешних делах. На обоих сказалось изрядное влияние Европы, и зачастую скорее католических стран и образования, выстроенного по иезуитским моделям. Так что, «иезулитство» Квирина тут было не ко двору.
Софья, Голицын и Милославские считались продвинутыми западниками: они владели европейскими языками, читали европейскую литературу, держали курс на сближение с Западом. Сверх того: Голицын в 1684 году разрешил иезуитам организовать в Москве собственную миссию. Последняя, как, впрочем, и протестантские влияния, смущала патриарха Иоакима и Нарышкиных, выступающих скорее консервативно-патриотической фракцией.
Однако проповеди Кульмана, сопряжённые с протестантской мистикой и ориентацией на турок, не могли найти отклика ни в сердцах первых, ни в сердцах вторых.
Таким образом, Кульман своими идеями бросал вызов сразу всем сторонам. Русское царство же уже состояло в антитурецкой коалиции с католическими Священной Римской империей, Речью Посполитой и Венецией, что прямо противоречило идее Кульмана о союзе России с Турцией против Священной Римской империи. Однако ретивый проповедник, похоже, был уверен, что «раскроет русским глаза» и они вместе с турками пойдут войной на католиков.
Жалоба пастора Мейнеке, направленная патриарху Иоакиму, быстро возымел действие. Кульман и его сторонник купец из Немецкой слободы Конрад Нодерман были быстро арестованы. Началось следствие. Книги Кульмана были отданы для прочтения и составления отзыва представителям иезуитов, жившим в Москве, и местным лютеранским пасторам. И те и другие осудили книги как еретические. Бумаги арестованных оказались конфискованы и переданы для исследования переводчикам Посольского приказа.
Составленное специалистами приказа «Мнение переводчиков» сыграло решающую роль на суде, поскольку приговор выносился в основном на основании их доклада. Основную часть написал Юрий Гивнер [George Hüfner] — давно живущий в Москве саксонец, ревностный лютеранин и приятель пастора Мейнеке. Другим переводчиком был Иван Тяжкогорский [Johannes Schwerenberg] – судя по всему, венгр и выходец из «земли цесарской», то есть Священной Римской Империи. Такая комбинация экспертов явно не сулила Кульману ничего хорошего.
Учитывая специфику внешнеполитических идей Квирина, в нём стали подозревать иностранного агента, шпиона и провокатора. Да и претязание на престолы трёх монархий не прибавляли «хладному властителю» очков.
Под пытками от Кульмана пытались узнать, на кого тот работает, из какой державы или от чьего двора, чающего перемены русской политики, его направили в Москву. Однако Кульман отрицал свою работу на кого-либо. Не отрекался он под давлением следователей и от положений своих проповедей.
В результате следствие пришло к выводу, что Кульман – не иностранный агент, как сперва сочли, а злостный фанатик и еретик.
Гивнер и Тяжкогорский классифицировали Кульмана как члена новой опасной секты — квакеров:
«Веру держат той ереси, имянуемой квакори, которых в Галанской и в Англинской землях и в иных тамошных местех множество, подобны здешним раскольщикам: живут своеобычно, и всё имеют у себя в обще, и никого не почитают, и предо монархами шляпы не снимают, и не токмо их государями, но и господами не имянуют, и говорят, что началствует над ними един Господь Бог, а они де, монархи, люди такие ж, что и они».
Впрочем, многие сходятся во мнении, что экспертиза в целом верно установила основные помыслы проповедей Кульмана, в том числе и усмотрев некоторое родство с квакерством, которые усматривают и некоторые современные исследователи.
Стоит отметить грамотную аргументацию переводчика. Гивнер понимал, что в Москве все приговоры выносит не суд и не церковь, а царь, которого религиозные споры западноевропейцев не особенно интересуют.
Поэтому Кульман в докладе был представлен не столько еретиком, сколько эдаким опасным бузотёром и революционером – то есть упор был сделан на политические аспекты его проповедей. Впрочем, не без оснований.
В сентябре 1689 года в Москве прошёл довольно забавный процесс: Русская Православная церковь судила квакера по доносу лютеранского пастора. В приговоре ничего забавного не было: смертная казнь. 4 октября 1689 г. Кульман и его московский последователь Конрад Нордерман были приговорены к сожжению в срубе за распространение ереси.
На Руси, как и в Европе, за преступления против веры сжигали заживо. Таким полагалось христианское милосердие: очистительный огонь спасал душу еретика для вечной жизни.
Жители Московского царства в деле сжигания людей отличались прогрессивностью и заботились об общественных нравах: жертву помещали в закрытый сруб, где агонию приговорённых никто не видел. Из Москвы открытые костры европейской инквизиции виделись некоторым проявлением варварства.
4 октября 1689 года Квирина Кульмана босым провели через Красную площадь — он шатался, крестился и плакал, — помогли подняться на эшафот и там закрыли в узком срубе…
В последний момент казнь была остановлена. Оказалось, палач кое о чём запамятовал. Тогда он открыл сруб, вручил в трясущиеся руки Квирина Кульмана всё его литературное наследие — религиозные письма, любовные сонеты и проект «иезулитского царства» — признанное в Москве ересью и тоже подлежащее уничтожению, после чего сруб закрыли. Теперь, когда всё учли, сруб был подожжён.
Влияние Кульмана и близкой ему мистики не ограничилось Немецкой Слободой. После его смерти начали распространяться славяно-русские переводы сочинений «иже во святых отца нашего Иакова Бемена». Помимо Бёме, обращались в рукописных переводах иные произведения того же мистико-герметического круга, который нашёл себе много усердных ценителей в последней четверти XVIII столетия, особенно в среде розенкрейцеров и масонов.
Идеи Квирина Кульмана, как и учения Бёме, оставались популярными среди мистически настроенной публики в России в последней трети XVIII – первой половине XIX вв. Памятный камень о Квирине Кульмане установил в конце XVIII в. в парке своей усадьбы Савинское видный русский масон того времени (шведской системы) И. В. Лопухин.
В дореволюционной историографии Кульмана часто характеризовали как «помешанного мистика», «одинокого фанатика», «отчаянного еретика» (Н. С. Тихонравов). Советские исследователи называли его «представителем народной утопии в духе еретического средневекового коммунизма» (А. И. Клибанов). Сейчас, пожалуй, как и ранее, мы можем усмотреть в нём фигуру экзальтированную, фанатичную и весьма характерную для действий на стыке религиозного и политического. Фигуру, ставшую мифом для последующих поколений эзотерически настроенных «вольных каменщиков».