Фалько,

КАК ЭПАТИРОВАТЬ ЭПАТИРУЮЩИХ?

На самом деле мальчика звали Иоганном Хансом Хёльцелем, и биография его была, в общем, типичной для будущей звезды и будущего героя документальных фильмов. Рабочая семья, ранняя любовь к музыке, абсолютный слух и музыкальная память, пластинки Битлз и Элвиса Пресли, римско-католическая школа и пение в хоре. Первая его группа называлась Ummspannwerk, «Электроподстанция» — типа как Kraftwerk, но поменьше. Не доучился в школе (выгнали за прогулы), служил в армии, затем поступил в венскую консерваторию, но забросил учёбу через полгода.

В 1977 году ненадолго переехал в западный Берлин, играл на басу в джаз-бэнде, а затем вернулся в Вену и стал басистом в местном анархо-панк-кабаре Drahdiwaberl. В общем, вы поняли — «дали линованную бумагу — пиши поперёк». Но юный Ханс не стал бы тем самым Фалько, если бы не писал поперёк того, что поперёк.

Drahdiwaberl были левацким проектом, вдохновлённым «Венским акционизмом» шестидесятых. Они пытались «эпатировать буржуа» доступными методами — харкали в зал, швырялись объедками, совокуплялись на сцене, пели что-то про «мировую революцию». Ханс же занимался тем, что «эпатировал эпатирующих».

Он называл себя Falco Gottehrer («Фалько — почитатель Господа») и Falco Stürmer (думаю, тут переводить не надо). Однажды он явился на выступление в огромном полиэтиленовом чехле, который защищал его дорогой костюм от свинства других участников коллектива — по сути, исполнил Патрика Бэйтмена из «Американского психопата» до того, как тот родится в мозгу Брета Истона Эллиса.

Товарищи юного Ханса неиронично боролись с «реакционными свиньями». Ханс тем временем надевал на себя маску реакционной суперсвиньи, потешаясь и над теми, и над этими.

Ну а потом он написал песню Ganz Wien («Вся Вена») и исполнил её вместе с Drahdiwaberl — в белых штанах и имперском кителе на голое тело.

Текст наполовину состоит из перечисления веществ, которыми венская богема злоупотребляет во время бального сезона. При желании, это можно понять как политическую сатиру — вот только Фалько этого смысла в песню явно не вкладывал. Он рисовал портрет современного ему общества, и рисовал не без симпатии. Таким его увидел на сцене австрийский издатель Маркус Шпигель, и немедленно заключил контракт на три сольных пластинки. И ух, как же он не прогадал.

ПРО КАКОЙ СНЕГ В АВСТРИИ ЗНАЮТ ДАЖЕ ДЕТИ?

Самый большой фокус, который удался Австрии — убедить мир в том, что Моцарт был австрийцем, а Адольф Гитлер — немцем. Австрия — это Германия без денацификации. Здесь можно то, что осуждается в Германии: старорежимный шик, консервативная помпезность, гордость традициями, патриотизм и даже ксенофобия в разумных пределах. Разница между «нормальным» немецким и его австрийским диалектом — примерно как между русским и украинским. Берлинец поймёт жителя Вены только в общих чертах, а дальше начнётся неизбежное: «братан, нормально разговаривай, да?».

Фалько строил свой образ вокруг национального мифа. В его текстах даже постоянное обращение к теме наркотиков — не «тяжелая правда жизни», а наоборот — лёгкий имперский декаданс, «между Лафитом и Клико». Петь все это на нормальном, тяжелом Hochdeutsch (литературном немецком) было бы просто неправильно. С другой стороны, Ханс сразу хотел известности, а для этого было бы неплохо, чтобы тебя понимали хотя бы за пределами Австрии с населением меньше московского. Первые свои песни он писал на английском, но быстро попрощался с этой идеей — «не то» и «так делают все». В итоге Фалько просто изобрёл свой собственный вариант немецкого: «Манхэттенский венский».

Первый хит певца, Der Komissar (переводить не нужно) быстро стал известен по обе стороны океана. Не в последнюю очередь благодаря африканскому рэперу и диджею Afrika Bambaata, который респектнул белому брату и постоянно крутил трек в нью-йоркских клубах. Песенка описывает бытовую ситуацию: парень с девушкой отдыхают, но «у каждой ночи своя цена», и барышня желает освежиться бодрящим порошком. Парочка идёт на поиски в «специальные места», где тусят местные рэперы, но места тоже хорошо известны полиции, поэтому припев:

"Dreh' dich nicht um, schau, schau,

der Kommissar geht um!

Er wird dich anschau'n

und du weißt warum.

Die Lebenslust bringt dich um."

Alles klar, Herr Kommissar?

Не оборачивайся, комиссар ходит рядом.

Он посмотрит на тебя, и ты знаешь почему.

Твоя жажда жизни убьет тебя.

Всё в порядке, господин комиссар?

Да, вещество нигде не называют по имени, но строчки «снег, по которому мы тут катаемся, знает сегодня каждый ребёнок» не оставляют сомнений.

Фалько зачитывает куплеты и поёт припев, постоянно переходя с нормального немецкого на венский, с него — на английский с австрийским акцентом и обратно. В итоге даже не знакомый с немецким языком примерно поймёт, о чем речь, а сам рассказ звучит свежо и «модно».

Первый альбом Фалько назывался Einzelhaft. Игра слов: «одиночное заключение» и одновременно «единственный в своём роде». Да, он всегда был о себе очень высокого мнения. Там было всё, что впоследствии, в разных видах прорастёт в более поздних альбомах. Немножко глэм-рока а-ля Дэвид Боуи (Ganz Wien, Helden von Heute), немножко социальщины (Auf der Flucht, Einzelhaft), немножко эротики на грани фола (Siebzehn), музыка — легонькая смесь из электронных битов и живой гитары, рэпа, рока, диско, фанка и зачатков симфонических аранжировок. Но там Фалько — ещё немного Ханс Хёльцель. Борзый талантливый парень с улицы, который уже заглядывается на венские барочные дворцы, но пока — снаружи. Как он окажется внутри — я расскажу в следующий главе. Но прежде давайте остановимся и послушаем мой любимый трек с этого альбома: Zuviel Hitze, «слишком жарко».

Опять бытовая зарисовка: герой встречается с роковой тусовщицей, которая «спит у меня и спит у тебя». Он ждёт её летней ночью, она не приходит ни в 0:10, ни в 3:20. В городе жарко и тревожно, за окном вспыхивают синие полицейские огни: «машина с мигалками перекрывает движение». Остановись, мгновение.

Для тех, кто переживает: она придёт в 4:10, будет лежать на льду и все забудет, а он «все никак не насытится». С кем было — испытает укол ностальгии, с кем не было — позавидует.

КАК ЧАСТО МУЖЧИНЫ ДУМАЮТ ОБ ИМПЕРИИ ГАБСБУРГОВ?

После успеха «Комиссара» от второго альбома ждали чуда. Фалько постарался — Jünge Römer, «Молодые римляне», получился манифестом нового дендизма. На обложке музыкант изображён в смокинге и бабочке. Музыка — легкое дионисийское диско, к немецкому и английскому языкам добавился итальянский.

Der Lorbeerkranz, ein neuer Tanz

Schwingt Rhythmus in die Hüften der Stadt

Man sieht und kennt und sagt sich

Was diese Nacht zu sagen hat

Fragt nicht nach neuen alten Werten

Seht weißes Licht, seht nur Gefühl

Die Nacht gehört uns bis zum Morgen

Wir spielen jedes Spiel

Лавровый венок — новый танец

Заставляет город качать бёдрами в новом ритме

Мы видим и знаем,

Что эта ночь должна нам сказать

Не спрашивай про новые старые ценности

Смотри на свет, улавливай ощущения

Ночь наша до утра

И мы играем во все игры сразу

Римская Империя Фалько не ограничена во времени и пространстве. Она начинается где-то там, в 27 году до нашей эры, и длится до сих пор, меняя форму, но не изменяя сути. «Новый римлянин», герой альбома, подчёркнуто космополитичен — в песне Ihre Tochter («Ваша дочь») он, опять жонглируя английским и немецким, нахально сравнивает девушек разных национальностей, в Hoch Wie Nie («Высоко как никогда») летит в Нью-Йорк через Париж и Мадрид, а в No Answer, с чашкой кофе и сигаретой, звонит в Европу из-за океана, просто чтобы сказать «привет, Германия, ты меня слышишь?» — примерно так, как молодой патриций мог бы всматриваться в воды Адриатики, интересуясь, как там поживает далёкая провинция. Больше никаких уличных приключений с комиссарами полиции, никаких поездок в метро и страданий по роковым красоткам — красотки сами стоят в очереди, вещества привозят вместе с авиабилетами бизнес-класса. Жаль только — альбом публике не зашёл. Продажи были очень скромными, а успех — локальным.

Сейчас уже непросто сказать, что не понравилось слушателям в 1984 году. Менеджмент, разумеется, решил, что дело в музыке, и отправил Ханса писать следующий альбом на студию Роба и Ферди Болландов в Голландию.

Братья Болланды, те самые, которые написали Status Quo их главный хит In The Army Now, действительно понапридумывали Фалько цеплючих мелодий и выстроили более актуальный звук. Но мне хочется думать, что дело было не только и не столько в этом. Просто на предыдущей пластинке Хёлцель выбрал для своего свэга не ту империю.

В 1984 году вышел фильм «Амадей» Милоша Формана, который взял все возможные призы, включая 8 «Оскаров» и 4 «золотых Глобуса». Парень из Вены увидел его, и понял: это же я! Я тоже живу в Австрии (Моцарт был немцем, но в фильме Германии мы не видим совсем)! Тоже ребёнком начал играть на пианино! Я тоже люблю барышень, золотые брички и куртуазное обхождение! Вот он — мой свэг! Вот он — мой панк!

Что было дальше — вы знаете. Песенка Rock me Amadeus стала супер-хитом, звучавшим из каждого утюга по всему миру, а альбом с ней, спродюссированный Болландами, только в США купили 2 миллиона человек. Всё сошлось — хайп вокруг главного классического композитора и фильма о нём, пафосный электронный псевдо-симфонический звук, образ певца как международного плейбоя и экзальтированного венского гения.

КУЛЬТУРОЛОГИЧЕСКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ НОМЕР 1 — ЗАЧЕМ МОЦАРТУ ПОСТМОДЕРН?

Притормозим тут. И давайте честно: мысль о том, что Моцарт был «панком своего времени» и «такой же супер-звездой, как Элвис Пресли», тривиальна даже для поп-музыки 80-х. Но она стала частью гораздо более интересной идеи, которую Фалько тащил из альбома в альбом, совершенствуя на ходу. Если наши представления о поп-культуре, панк-роке и взаимоотношении исполнителя и публики можно проецировать на XVIII век, то верно и обратное. Можно взять Моцарта вместе с его париками, панталонами, кайзером и клавесином, перевезти на машине времени в нашу эпоху — и здесь он будет точно таким же поп-идолом.

В 1991 году, через 7 лет после выхода Rock Me Amadeus, Фредерик Джеймисон в своей ключевой работе «Постмодернизм, или культурная логика позднего капитализма» опишет этот эффект как «доминирование идеи пространства над идеей времени». Прошедшие эпохи в постмодерне перестают быть частью связного исторического повествования, а становятся этакими «тематическими комнатами»: пространствами, вырванными из контекста, по которым может свободно разгуливать современный человек.

Клип на «Амедеуса» ровно об этом — в нем Фалько разгуливает по бальным залам и поёт для дам в корсетах с глубоким декольте, пока Моцарт тусуется с венскими байкерами. А в конце и вовсе всё смешивается, и всем хорошо, и никакого диссонанса. Позже тот же приём использует София Коппола в фильме «Мария Антуанетта» 2006 года.

Может, и это не слишком оригинально, но Фалько сделал этот ход своим и расписался под ним буквально кровью. Он не столько сам хотел попасть в конец XVIII века, сколько всеми силами тащил его в конец века XX, продлевая Священную Римскую империю в свои дни. Иными словами, для него было совсем не главным то, что Моцарт был панком своего времени. Главным было то, что он сам как Моцарт, и это делает его панком в настоящем. Так появился имперский свэг.

ЧТО КРАСИВОГО В АМЕРИКАНСКОМ ФЛАГЕ?

На альбоме Falco 3, куда вошел Rock me Amadeus, было ещё несколько хитов. Vienna Calling, где жёсткая нововолновая подача соединялась с барочными музыкальными ходами, Männer des Westens, воспевавшую великих западных мужчин, и Jeanny — песню, которая спровоцировала самый большой скандал в истории немецкой поп-музыки.

Jeanny изначально написали братья Болланды — балладу про «отношеньки», ссору с возлюбленной и прочее ванильное. Фалько переписал текст, превратив трек в монолог насильника, обращённого к своей жертве — скорее всего, уже мёртвой. Ничего не говорилось напрямую, всё намёками, но публика всё поняла правильно. Кстати, трек Wiener Blut с прошлогоднего альбома Rammstein, посвящённый австрийскому маньяку Йозефу Фрицлю, явно отсылает и к Фалько, у которого тоже есть песня с таким названием.

Немецкие феминистки организовывали демонстрации. Некоторые радиостанции действительно убрали трек из ротации, но вынуть из хит-парадов его было невозможно. Пошли суды, «общественники» (о, это прекрасное слово!) требовали запретить песню как «вредную для молодежи». Фалько пришлось записать Jeanny part II, гораздо слабее первой, где недомолвки разъяснялись: мол, жива ваша Джинни.

Но в целом, Фалько наслаждался скандалом. На интервью он приходил в своём любимом кайзеровском мундире или в смокинге, вальяжно разваливался в креслах, демонстративно шмыгал носом и задирал феминисток, которые его, конечно же, люто ненавидели.

— Однажды вы сказали, что женщины охотно посылают своих мужчин на войну. Что вы имели этим в виду и какое право вы имеете говорить от лица всех женщин?

— Я это сказал? Если честно, я понятия не имею, о чем вы говорите. Но если подумать — наверное, вы правы… Кто-то же должен воевать.

— Может быть, будет лучше, если никто не пойдёт на войну?

— Нет-нет. Мы, мужчины, делаем это с удовольствием.

Типичное интервью нашего героя на немецком телевидении.

Но он шёл ещё дальше. В мире наступающего феминизма он был воплощением токсичной маскулинности. В мире фетишизированной демократии — имперцем и монархистом. А в мире поглощающего всё глобализма он стал австрийским националистом.

Впрочем, в 1986 году его воззрения скорее оформлялись на ходу. Альбом Emotional, вышедший после Falco 3, был явно записан с прицелом на мировое турне и с желанием понравиться американцам. Английского там было больше чем где бы то ни было, второй трек (Kamikadze Cappa) посвящен американо-венгерскому военкору Роберту Каппе, погибшему в Индокитае, третий, Crime Time, передавал приветы эстетике великой депрессии, четвёртый (Cowboys and Indians) раскладывал холодную войну США и СССР как войну ковбоев и индейцев.

В турне Ханс действительно поехал, но довольно быстро объявил, что отказывается от статуса международной звезды и возвращается в Австрию. Что там случилось — непонятно. Может быть, гастролировать вдали от дома и на веществах — действительно не самый приятный опыт. Ещё во время записи Falco 3 братья Болланды замечали, что артист «не всегда понимает, где находится, и иногда с трудом держится на ногах», а во время тура за кулисами дежурила специальная реанимационная бригада — на случай, если звезда переусердствует с порошками.

Может, эксцентричному и очень жадному до внимания Фалько больше нравился статус «первого парня на деревне». У себя дома он был номером 1, единственным в своём роде, Einzelhaft. В Америке — одним из многих.

А может, он увидел, что того романтического мира сильных и смелых мужчин, который он с любовью нарисовал в своих песнях, в США уже давно нет. Как нет и того, к чему можно прислониться в старом свете — барочных дворцов, теней императоров, куртуазного прошлого. Об этом обо всём он ещё споёт. А пока наш герой вернулся домой, объявив: «лучшее, что есть в американском флаге — это красные и белые полоски». Имея в виду цвета родной Австрии, конечно.

КУЛЬТУРОЛОГИЧЕСКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ НОМЕР 2 — ДОЛЖЕН ЛИ ПАНК БЫТЬ МЕТАМОДЕРНИСТОМ?

Мы уже обозначили в самом начале — вступая на путь свэга, герой неизбежно проходит одни и те же чекпоинты. Молодой мужчина, заработавший все деньги, снюхавший весь кокаин и перетрахавший всех красавиц, однажды неизбежно остаётся один на один со своими отходняками на краю подсвеченного бассейна. После пост-, где можно троллить всех подряд и носить все маски сразу, наступает мета-, когда за последней маской всё-таки открывается настоящее лицо.

Моцарт был панком, а значит и я панк — это Фалько декларировал в своём главном хите. Но панк — это не только и не столько звук, представляющий из себя постмодернистскую деконструкцию рок-н-ролла, это не только цинизм и no future. Панк — это прорыв к искренности, уже вполне метамодернистский поиск смысла внутри безнадёжности.

Фалько не звучал как панк, музыкально его треки были эклектичным набором всех модных тенденций того времени. Он панковал в текстах и в образе, здесь он бросал вызов современности — и неизбежно должен был прорваться к новой искренности.

КТО ЗДЕСЬ САМЫЙ ГЛАВНЫЙ МОНАРХИСТ?

«Это именно то чувство, какое было у Марка Аврелия, когда ему, в момент наивысшего расцвета римской культуры и одновременно начала её упадка, ничего не оставалось делать, как записывать свои мирные наблюдения на бумагу. Он смотрел на холмы Рима и скучал. Все было слишком совершенно» — говорил немецкий журналист Александр граф фон Шонбург десятилетием позже и по другому поводу.

Вернувшись в Вену, Фалько принялся за поиск себя, собирая новые треки из кусочков того, что однажды имело успех. Он записал Wiener Blut («Венская кровь»), хард- и глэм-роковую пластинку с очень помпезным звучанием, и камерную Data da Groove, где были рэп, фанк и легкая электроника. Ни то, ни другое успеха не имело. На первом альбоме он занимался откровенным самоповтором, на втором попробовал вернуться к звуку и эстетике дебютной пластинки, но перемудрил с текстами. Например, на заглавной Data da Groove он пытается изобразить неоновый гибсоновский киберпанк словами the mega the score, desto mono de chrome. В переводе это будет что-то типа «чем мегее твой скор, тем монее твой хром». Да-да, в оригинале это звучит настолько же осмысленно, как в переводе.

Между этими альбомами он успел жениться и развестись. Двумя годами позже он узнает, что дочь, рождённая в этом браке — не от него. Но прежде запишет свою главную пластинку — Nachtflug, «ночной полёт».

Нет, он не переплюнет по продажам «Falco 3», треки из него не покорят американские чарты. Но как художественное высказывание, Nachtflug станет самым цельным и законченным.

Он открывается треком Titanic, который как будто отсылает нас к событиям начала века, но в действительности фиксирует актуальное положение дел. Мы все — пассажиры корабля, идущего ко дну «вместе в миллионами кэша и дорогим бельем». Но герои этого альбома — не те, кто спасаются, ибо у них «нет мужества, чтобы пойти ко дну». Тот самый «Титаник» Джеймса Кэмерона с ДиКаприо и Кейт Уинслет выйдет на экране спустя 5 лет после этого альбома. Если с «Амадеем» Фалько запрыгнул н волну хайпа, здесь он стал первооткрывателем. Более того, честно и прямо сказал, что палуба третьего и второго классов его не интересует от слова «совсем», любви заслуживают только пассажиры первого.

Следующий трек, Monarchy Now — манифест имперского панка. Фалько требует дать народу «святых, которых он так любит»: кайзеров, князей, королей, признается в любви к кронпринцу, а Стамбул демонстративно именует Константинополем. Принца исполнитель по имени не называет — но, очевидно, имеется в виду Рудольф, сын Франца Иосифа — экстравагантный мужчина, имевший множество любовниц и застрелившийся в возрасте 30 лет вместе с одной из них.

Psychos («Психи») – ещё один манифест. В ней Фалько рисует портрет «нового класса анархистов», которые отрицают «Posties» (видимо, постмодернистов), GRUMPies (Group of Radical & Upwardly Mobile Professionals, «группу радикальных профессионалов с вертикальной мобильностью» — видимо, это какие-то офисные яппи) и DINKS (Double Income No Kids, туда же). Всем этим скучным людям он противопоставляет агрессивных гедонистов, которые «говорят да любому эксцессу», а «обыденность — их единственный стресс», а «Ролекс и Армани лечат любые раны».

«Они ненавидят слабаков, ненавидят сладких мальчиков, им не нужны песни, они — сами песня». «Сладкие мальчики» (Süsse Brüder, дословно «сладкие братишки») — это, кстати, геи. Фалько их не слишком их жаловал и совершенно не считал нужным этого скрывать.

В общем, вся первая часть альбома выдержана в духе удалого панк-монархизма, пока герой, наконец, не оказывается в одиночестве возле уже обещанного в предыдущей главе бассейна. Нет, это не отсылка к диссу иноагента Оксимирона на нашего отечественного свэгера и тоже иноагента Моргенштерна. Это буквальный бассейн из песни Cadillac Hotel, возле которого герой ждёт свою возлюбленную, параллельно рисуя наступающий на него новый мир. «Новые госпожи не служат и не ждут, новые госпожи берут и дают всё, что хотят», а «часы стоят наготове, они ждут наших битв за наше время, последние игры теней в отеле Кадиллак». И одна из его лучших метафор в этом треке — nymphomanian Planquadrat. Planquadrat — так на военном жаргоне называют квадрат на картографической сетке. У Фалько этот квадрат становится «нимфоманским», обозначая беспорядочное, но, одновременно, предсказуемое и строго ограниченное движение от одного партнёра к другому.

Наtten wir alles, hatten wir alles schon // У нас всё, всё это уже было.

Титаник скрылся под водой, кайзер и кронпринц мёртвы. Прекрасная эпоха, где Римская империя, конец XVIII и конец XX веков сплелись в такой великолепный цветок, уходит. Будущее понятно, рационально и совершенно чуждо. В этом смысле последний трек, Nachtflug (ночной полет), описывающий встречу двух богатых, молодых, красивых, на призрачных воздушных дорогах глобального мира — уже только эпилог.

Донауинзель, 1993. Маэстро сам играет на басу, публика стоит под проливным дождем. На 2.28 рядом со сценой бьет молния и убивает часть аппаратуры. Тем не менее, песню доигрывают. Послушаем это самое легендарное исполнение, и перейдем к финалу нашего рассказа.

КАК ВОЙТИ НЕ В ТУ ДВЕРЬ В МОСКВЕ, А ВЫЙТИ В ПРАВИЛЬНУЮ В ДОМИНИКАНЕ?

Апрель 1995, Фалько в Москве, в эфире на радио «Максимум» — в кепке Breitling, в красном шарфе и упоротый в ноль. Интервьюер — молодой (пока-ещё-не-)иноагент Миша Козырев. «Это шоу про меня. Это шоу про Фалько» — говорит панк-монархист в микрофон, и пока обалдевшая переводчица как-то выкручивается из положения, зачитывает строчки из «Комиссара». Странный разговор длится 4 минуты, Козырев с облегчением уходит на рекламную паузу и уже не возвращается.

Потом Козырев расскажет, что австриец увидел висящий на его шее могендовид и спросил «ты что, еврей?». Получив утвердительный ответ, Фалько сказал: «Ясно. У вас тут евреи тоже всем заправляют». Козырев, напрочь лишенный иронии, выгнал гостя.

В эту поездку выгонят ещё и из клуба, где он должен был выступать. Сторона певца утверждала, что «главный экспортный продукт Австрии» просто не мог себе позволить петь в стрипушнике, в который его притащили — хоть и галантно поцеловал ручку вылезшей на сцену путане. Организаторы говорили, что Фалько был настолько не в себе, что не смог даже открывать рот под фонограмму Monarchy Now. Так или иначе, певца на улицу вывела охрана.

А он хотел в Москву, России посвящены как минимум два его трека: уже упомянутые Cowboys and Indians и Kissing in the Kremlin. Из нашего 2026 ясно как день: Фалько просто вошёл не в ту дверь, и очутился не в той Москве. Приедь он в 2010 — наверняка зачастил бы, а может быть, и остался. Имперский декаданс России времён нефтегазовых сверхдоходов идеально лёг бы на его мировоззрение, он нашёл бы здесь всё, что искал и не находил в родной Вене.

Но история не знает никаких «но» — в родной Австрии к певцу, который чуть ли не в каждой песне рассказывал о своём богатстве, внезапно постучалась налоговая и захотела свою долю (знакомая история, правда?). Бывшей жене, брак с которой длился всего год, был выплачен миллион — чтобы не рассказывала журналистам подробностей этой короткой, но, видимо, чересчур романтичной истории.

Националист и имперец, который в своё время не променял свою старую империю на новую звездно-полосатую, в итоге сбежал в третий мир — в Доминиканскую Республику.

Говорить о том, что артист уходит, когда перестаёт быть нужен — пошлость, но в пошлости очень часто много правды. Просто представьте себе постаревшего Фалько, живущего в стерилизованном мире наступающего глобализма, всеобщей толерантности и культуры отмены. Как быстро бы ему запретили петь Jeanny, как быстро прибежали бы барышни из прошлого, обвинив в «харассменете»? За кого бы он голосовал на выборах? За FPÖ, чтобы получить потом полный бан везде, где можно? Как оттаптывались бы на нем в нулевых и десятых старые уродливые бучихи, которых он называл «моя сладкая» в девяностых?

Да даже если бы не было этого… Фалько, выступающий в ностальгическом концерте «хиты нашей молодости» где-то между Opus Dei и Mr. President, просто непредставим. Ему нужна была вся сцена, на ней он должен был быть самым молодым, самым дерзким и самым богатым. И он им остался.

Ровно 28 лет назад, 6 февраля 1998 года, по дороге в Пуэрто Плато он влетел на своём внедорожнике прямо в лоб рейсового автобуса. Судмедэксперты найдут в крови очень много алкоголя и кокаина. Это не было эксцессом — он всегда так ездил, так жил, так функционировал. Это должно было случиться однажды.

WHICH WAY, EUROPE?

Ich seh euch allesamt Revue passieren

Große Söhne, große Männer von Welt

Worüber heute ihr bevorzugt noch nicht sprechen wollt

Ist die Farbe, die euch so gefällt

Es weht ein andrer Wind und wer

Wer garantiert, dass wir uns
morgen noch gegenüberstehn

Um irgendwohin zu gehn

Wir werden sehn

Ich seh euch allesamt Revue passieren

Töchter Europas, frank und frei

Und ich verzicht wie nichts auf meine Greencards

Wenn Euch vielleicht dann wohler ist dabei, es sei

Worum es mir geht, ist

Dass du nie vergisst

Ich weiß, du weisst

Wovon wir sprechen, wenn wir wissen

Dass wir Europa heißen

Und uns verdammt vermissen

Я вижу, как вы проходите передо мной,


Великие сыновья, великие мужчины мира.

О чём вы сегодня ещё предпочитаете не говорить,

Так это о цвете, который вам так нравится.

Дует другой ветер, и кто,


Кто поручится, что завтра мы всё ещё
будем стоять друг против друга,


Чтобы отправиться куда-то?


Посмотрим.

Я вижу, как вы все проходите передо мной,


Дочери Европы, откровенные и свободные.


И я откажусь, как от пустяка, от своих грин-карт,


Если вам от этого станет легче — пусть будет так.

Дело в том, о чём я говорю,


Это — чтобы ты никогда не забывала.


Я знаю, ты знаешь,


О чём мы говорим, когда знаем,


Что нас зовут Европа,

И мы чертовски скучаем друг по другу.

Публикация посмертных альбомов — почтенная традиция в поп-музыке. У Фалько неопубликованного материала набралось на целых два. Он планировал камбэк, записывал что-то у себя на доминиканской вилле, да и B-Sides с прошлых альбомов осталось достаточно.

Песня «Европа» была написана им к вступлению Австрии в ЕС, 1 января 1995 года. Как это часто случается, песня вышла совсем не о том, о чём хотелось. Вышло не приветствие, а прощание. Гимн прекрасной, но уходящей в небытие Европе. Великие мужчины и свободные женщины расположились на палубе «Титаника», поблескивая своими часами и ожерельями.

Он не столько знал, сколько чувствовал это — что восьмидесятые и начало девяностых были последней карнавально-декадентской эпохой на долгое время вперёд, и знание это то тут то там прорывалось, придавая неожиданную глубину его, на первый взгляд, довольно простым песням. Балы, кокаин, женщины, легкомысленные связи, дорогие часы и международные перелёты — всё это как будто пустяки, просто украшения, такие же, как барочные виньетки на дворцах его любимой Вены. Но где-то всё время маячило напоминание, что это ненадолго, это — в последний раз, и потому ценно.

Та Европа ушла, он ушёл за ней. Ровно так, как и обещал.

Выступление Фалько (под очевиднейший плюс) на фестивале «Белые ночи», Санкт-Петербург, 1993.