Остров Р

Постсоветская Россия оказалась действительно уникальным политическим образованием. Она стала одновременно и правопреемницей сверхдержавы, и государством, лишённым привычного геополитического тела. В первые годы существования РФ в новом статусе, российская внешнеполитическая мысль (если это можно назвать мыслью) пыталась описать сложившуюся реальность через доктрину первого министра иностранных дел Андрея Козырева. Она исходила из того, что Россия — «нормальная» демократическая страна, которая должна как можно быстрее интегрироваться в евроатлантическое сообщество, переняв его институты и ценности. На философском уровне это была попытка принять фукуямовский «конец истории» через присоединение России к универсалистскому проекту победившей в Холодной войне либеральной демократии.

Правда, уже к середине девяностых обнаружилось, что Россия этому самому универсализму не особенно и нужна. Расширение НАТО на восток не особенно вязалось с «Европой от Лиссабона до Владивостока». Интервенция в Боснии, а затем бомбардировки Югославии в 1999 году были восприняты российской элитой как прямое указание на то, что российские представления о прекрасном и должном в новом мире ничего не стоят.

На этом фоне Вадим Цымбурский опубликовал эссе «Остров Россия», в котором попытался создать альтернативу как «растворению» России в универсалистском проекте конца истории, так и сопротивлению ему. По Цымбурскому, Россия не обломок империи и не мост между Европой и Азией, а отдельная цивилизационная платформа, «остров», окружённый территориями-проливами (Восточная Европа, Кавказ, Центральная Азия). Он считал, что на всём протяжении российской истории, имперская экспансия в эти «проливы» неизбежно истощала метрополию, провоцируя внешнее давление, распад и последующее «сжатие» обратно к ядру. Цымбурский предлагал разорвать этот порочный круг, признать Россию не «Евразией» и не «мостом», а именно Островом, отказаться от прямого контроля над проливами, демилитаризовать их и сфокусироваться на внутреннем обустройстве и обороне собственных границ.

Эта модель оказалась полемична по отношению к евразийству Александра Дугина, другому обоснованию российской «инаковости» (сам Цымбурский теории Дугина трактовал как очередную версию экспансионистского мессианства). В отличие от дугинской континентальной державы, стремящейся объединить Heartland в наступательном порыве против атлантизма, Остров Россия должен быть не лидером реконкисты, а цивилизацией-убежищем. Если Дугин вооружился могучим молотом национал-социалистической мысли Карла Шмитта, которого он трактовал как теоретика континентального реванша, а Россию как сухопутного Бегемота, призванного сокрушить морского Левиафана; Цымбурский настаивал на отказе от всяческих наступлений, на осознанном цивилизационном уединении.

Но в девяностые Россия была слишком слаба, чтобы осознанно реализовать даже такую модель. Она просто пассивно вытеснялась из «проливов», и воспринимала это как национальное унижение.

Начавшаяся в нулевые эпоха ресуверенизации во внешней политике обернулась неизбежной ревизией сложившихся на постсоветском пространстве международных отношений. Она сопровождалась попыткой оформить вокруг России пояс союзников и клиентов — то, что Шмитт называл Großraum, большое пространство. Это не империя, а сфера коллективной безопасности и экономической интеграции, где лидирующая держава гарантирует порядок и не допускает вмешательства чуждых пространству сил.

Своевременные идеи иногда будто бы просто витают в воздухе, а мыслители становятся лишь их выразителями. Явно не читавшие ни Шмитта, ни Цымбурского «верховные предприниматели» ресуверенизирующейся России в своей новой стратегии взяли на вооружение сразу обоих: с одной стороны Мюнхенская речь Путина 2007-го года стала манифестом шмиттовского «плюриверсума», требованием многополярности, где признаются разные большие пространства; с другой — Россия всё ещё пыталась действовать через интеграционные проекты, избегая прямой аннексии «проливов».

Ситуацию стала менять цепочка политических кризисов на постсоветском пространстве, которая привела к смене режимов на декларативно прозападные (это важный момент: дело не в реальном политическом курсе новых правительств Грузии, Украины и Киргизии, а в том, каким ценностям они присягали). Это было интерпретировано Москвой как вторжение чужеродного политического проекта в свои буферные зоны. Расширяющееся евроатлантическое сообщество стало шмиттеанским «врагом» России; не как военный противник, но как «иной», чьё проникновение в зону жизненных интересов неприемлемо.

Показательным примером стала война 08.08.08. Российское военное вмешательство в грузино-осетинский конфликт было преподнесено не как имперская экспансия, а как защита соотечественников и принуждение агрессора к миру. В шмиттовских терминах Россия осуществила акт «ограниченного ведения войны» (gehegter Krieg) в своём большом пространстве, не допустив гипотетического присоединения Грузии к НАТО. Признание Абхазии и Южной Осетии создало мини-буферы, восстанавливающие разрушенную архитектуру «проливов». Но Россия закрепилась в них военным путём.

Российская внешняя политика начала становиться всё более шмиттеанской («Die politische Welt ist ein Pluriversum, kein Universum»!). Плюриверсум предполагает не просто наличие нескольких центров силы, но их взаимное признание и отказ от универсалистских претензий. Официальная российская риторика после войны с Грузией всё более активно использовала этот язык. Она подчёркивала, что многополярный мир не временная переходная форма, а нормативное состояние; что Запад должен признать за Россией право на собственное большое пространство. Но Запад, уверовавший в свой либеральный универсализм, такого признания давать не собирался.

Кульминацией стал украинский кризис 2014 года. Свержение Виктора Януковича Москва восприняла как государственный переворот, направленный на окончательную интеграцию Украины в евроатлантический блок и ликвидацию её буферного статуса. Воссоединение Крыма было шмиттовским «решением о чрезвычайном положении» par excellence: суверен, столкнувшись с экзистенциальной угрозой (здесь не важна её реальность, реальность чего-либо и определяет суверен), разорвал ткань международного права, апеллируя к праву народа на самоопределение и исторической справедливости.

Спустя ещё восемь лет, в 2022 году, Россия перешла к полномасштабной попытке закрепить за собой всю территорию Украины как нейтральное или контролируемое пространство, то есть окончательно включить её в своё Großraum. Россия попыталась стать шмиттовским «рейхом», который ведь не империя с универсальными притязаниями на глобальное господство, а ядро Großraum. Рейх не подавляет суверенитет входящих в него единиц, но блокирует вторжение внешних сил. И именно так российские власти описывают желаемую архитектуру безопасности у своих границ. Однако добровольного присоединения соседей к этому порядку не происходит, он навязывается силой, что и стало фундаментальным противоречием нынешнего внешнеполитического курса.

Цымбурский предсказывал, что, если Россия не осознает себя островом добровольно и не откажется от проливов, она будет втянута в кровопролитную борьбу за них с риском надорваться. На это Шмитт, вероятно, возразил бы, что нейтральные зоны возможны лишь при балансе сил. Так и произошло. Россия попыталась сохранить проливы как зону взаимного воздержания в девяностые и нулевые, но западный универсализм, не признающий никаких Freundschaftslinien и сакральных границ, планомерно поглощал эти территории в свою институциональную орбиту.

Концепция Цымбурского же осталась моделью, которая могла бы быть реализована при условии взаимного признания крупными игроками прав друг друга на собственные Großraum. Здесь очень легко возложить всю вину на агрессивное нежелание Запада уважать границы российского «большого пространства». Однако и Россия не смогла создать того, что Шмитт считал непременным условием жизнеспособности любого Großraum — политической идеи. Ведь большое пространство не может держаться только на военном превосходстве или экономической целесообразности, оно требует «конкретного политического порядка», который признается включенными в него народами как легитимный и превосходящий их частные интересы. Российская же внутриполитическая модель нулевых сознательно деидеологизировалась. Отказавшись от коммунистического мессианства и не сформулировав взамен никакой позитивной цивилизационной идеи, Москва оказалась неспособна дать своему лидерству содержание. В итоге, как только Запад предложил альтернативную идею, рыхлое российское пространство начало осыпаться.

Суверен не может принимать решение о чрезвычайном положении в вакууме, ему нужен определённый номос, то есть укоренённые в истории представления о справедливом правопорядке. У постсоветской России до сих пор нет своего «номоса». Она знает, против кого она, но не знает, зачем она. И пока этот вопрос не будет дан внятный ответ, любые внешнеполитические концепции останутся для России лишь утешительной сказкой для страны, которая за 35 лет в новом для себя статусе так и не научилась быть собой.