Подёнщина

Иногда события не оставляют следов. Отменённый из-за шторма десант. Дуэль, сорвавшаяся в последний момент. Детализация и проработка описания мешают воплощению — как будто им можно существовать только в языке, в сослагательности.

Название — «liminālis» — от не зафиксированной в источниках, но нормативно образованной формы прилагательного к limen — порог, граница. Корень восходит к праиндоевропейскому leig-¹ — «связывать», может восходить к (s)lei- — «скользкий», «след», родственному limus («ил, грязь»). В древнегреческом λειμών (луг) часто связан с территориями, доступ к которым требует согласования: священные поля, ритуальные пространства. Луг в этом смысле — оговоренное место, а не географический детерминант. В классической латыни limen означает не только буквальный «порог» дома или храма, но и абстрактное место-границу — конца одной юрисдикции и начала другой. У Витрувия limināres — арочные балки², образующиеся пропорционально проёму. Лиминарное определяет допуск. Лиминальность — вольное языковое допущение к нему.

Тот, кто появлялся в хрониках под разными именами: то офицером забытой кампании, то деланным апатридом. Мундир под его рубашкой часто не совпадал с эпохой, звучание речи походило на второсортный дубляж. В архивах он оставался едва заметной пометой на полях, за пределами тела текста.

Если обратиться к римскому праву — линия раздела и допуска будет зваться limes³. Пограничные формирования limitānei⁴, появившиеся в позднеимперскую эпоху, — положением определяли само наличие и маркировку рубежей империи. И они, и земля, которую они патрулировали, — не имеют чёткого юридического статуса.

Рапорт всегда запаздывал. «Местность не уточнена, смешанные ландшафт и застройка». После всегда выяснялось — описываемое место существовало только в момент обсуждения. Противоречивые сводки рисуют карту terrae obscūrae.

Многие отвергают предположение о родственности limen с limus («грязь», «ил»), но голоса остальных привели ко вторичному сближению этих сущностей, что породило образ косого, отклонённого порога. Это дало идею скользящего присутствия: фигуры, которые не пересекают границу, но задерживаются на ней.

Иногда это называли «спектаклем при неучастии, под наблюдением закона». Архивировался даже шёпот. Каждая улика в своём начале имела слово. Этический аспект уместился в сопутствующую работе бегущую строку мелкобуквенного текста. Иногда он генерировался автоматически, иногда — путём голосования. Любой выбор подвергался огласке ещё до представления альтернатив.

Недолгие размышления приведут нас к пониманию, что представление о лиминальности естественным образом встроено в строгую последовательность любого обряда. Status probatiōnis хорошо известно в сфере высшего образования — как же ещё определить абитуриента, проходящего вступительные испытания? Англоязычное liminal в рассматриваемом здесь значении стало ключевым понятием для антропологии XX века (в работах ван Геннепа⁵ и Тёрнера⁶). Схоластическая традиция указывает нам на возможность представить субъекта — agens limināris, фигуру допуска или носителя неустойчивости.

Акцент его речи звучал почти что машинным: слова были старыми, но смысл сказанного отдавал неестественной новизной, заставляющей вспомнить генеративные текстовые модели. Позже это посчитали ошибкой распознавания.

На периферии позднеантичной словесности неологизмы, подобные liminālis, повсеместно встречаются в юридической и христианской⁷ прозах. Они создавались для ранее не имевшей лексического выражения в языке концептуальной субстантивации. Таким образом, liminālis — теговое слово, оно удерживает пустое пространство до тех пор, пока не будет найдено допустимое содержание. Не означающее, а прокси.

Тот человек проживал в биографиях из одних только предлогов: между, через, вопреки. Перескакивал эпоху за эпохой, будто бы не замечая их демаркации. Проникал в скандалы и кризисы как в комнаты — выходил так, будто бы ничего не случилось. Ничего не случилось, а того человека мы забыли.

У исследователей ритуала фазу перехода, когда участники «не здесь и не там», принято называть liminality⁸ или liminal phase.

Речь рассказчика воспротивилась конечности истории — продолжала звучать и после. Мы не знаем, как это исправить.