На переломе эпох, когда старый мир рушился под натиском революции, а новый ещё лишь формировался, судьбы многих людей претерпевали самые неожиданные метаморфозы. Российская революция не просто сменила политический строй — она вызвала глубочайший кризис идентичности и лояльности, заставив миллионы людей пересмотреть свои убеждения и место в стремительно меняющемся мире. Одной из наиболее парадоксальных и показательных фигур этого времени стал бывший подполковник царской армии, покинувший ряды офицеров старой армии, чтобы примкнуть к радикальному крылу революционного движения — партии левых эсеров.
Как объяснить столь радикальный разворот? Какие идейные или прагматические мотивы толкали человека, присягавшего на верность царю и отечеству, на путь революционного насилия и построения социалистического строя, часто чуждого его прошлой среде?
В этой статье постараемся проанализировать трансформацию личности и мировоззрения подполковника Михаила Муравьёва, выявить ключевые этапы его перехода от службы старому режиму к активному участию в радикальных социалистических преобразованиях, а также определить — раскрывает ли его путь более широкие процессы деградации старой элиты и формирования новых революционных сил в России начала XX века? Исследование подобных биографий позволяет глубже понять сложность и многомерность российской революции, выходя за рамки упрощённых идеологических клише.
Начало пути
Михаил Артемьевич Муравьёв родился в крестьянской семье 13 (по старому стилю) сентября 1880 года в деревне Бурдуково Богоявленской волости Варнавинского уезда Костромской губернии (ныне в Ветлужском районе Нижегородской области). Вехи биографии Муравьёва были вполне последовательными шагами для человека его круга, стремящегося вырваться из крестьянского быта и “выбиться в люди»”: Мошкинское земское училище — Костромская учительская семинария. После её окончания в 1896 году молодой человек поступил вольноопределяющимся в армию, с которой и будет связан до конца жизни.
Дальше была широкая география, обыкновенно сопутствовавшая жизни молодого офицера. Окончив в 1901 году Казанское юнкерское пехотное училище, Муравьёв оказался в г. Рославль Смоленской губернии, служа в 1-м пехотном Невском полку.
В 1904 году разразилась Японская война, и Михаил добровольцем отправился на фронт. Тут он командовал ротой в составе 122-го пехотного Тамбовского полка и, среди прочего, получил тяжёлое ранение во время Мукденского сражения.
Пока пылала революция, офицер оправлялся в госпитале — Октябрьские дни 1905-го Муравьёв встретил в больнице.
Затем потянулись служебные будни: Михаил ненадолго вернулся на службу в 1-й Невский полк. В этот период за боевые заслуги он был награждён орденом св. Владимира 4-й степени с мечами и бантом.
Соприкосновение с политической эмиграцией
Отмеченный наградой поручик Муравьёв не ограничился отдыхом на больничной койке, и вскоре отправился на длительное восстановление после ранений в Италию, на озеро Лаго-ди-Гардо. Однако на озере поручик не пробыл долго, вскоре бросившись во Францию, где многое завертелось.
Во Франции Муравьёв много общался с российской политической эмиграцией и свёл интересные знакомства: в частности, познакомился с Луначарским и Полянским. Мотивом к общению первоначально служила не политика, а жажда пообщаться с земляками. Однако среда затянула, и постепенно у офицера пробуждался интерес к экономике и политике — новые друзья снабжали Михаила всё новыми книгами.
Начинал Муравьёв с классиков Просвещения — Руссо и Монтескьё, перейдя затем уже к вещам посложнее, вроде политической экономии. Поручик не сидел на месте, перемещаясь по Европе — Париж, Берлин, Женева. Книжный вкус Муравьёва уходит от экономики к политике — он принимается читать Плеханова, Бебеля, Каутского, Ленина.
Как писал сам Муравьёв — «до 1905 г. я был совершенно неграмотен в политическом отношении... и, будучи болен, был занят больше своим здоровьем. Я просто не понимал общественного строя и особенно не задавался вопросами подобного рода».
Словом, вернулся офицер другим человеком. По возвращении из-за границы в мае 1908 г. Муравьёв был уже достаточно напитан политическими сочинениями и настроен на осуществление перемен в обществе.
Между службой и политикой
Теперь Михаил Артемьевич служил в Казани преподавателем в уже знакомом ему Казанском пехотном училище, неспешно двигаясь вверх по карьерной лестнице и получая награды: чин штабс-капитана (1909); ордена св. Анны 4-й степени с надписью «За храбрость» и 3-й степени, орден св. Станислава 3-й степени (1909) и, наконец, капитанские погоны (1913).
Политические знакомства в Европе не прошли бесследно. Устроившись преподавать в Казани и обзаведясь довольно обширной библиотекой, Муравьёв загорелся идеей воспитывать молодое поколение в антимонархическом духе. Однако, боясь провокации, он в основном ограничился тем, что давал читать кадетам газету «Русские ведомости», что по тогдашним правилам кадетам воспрещалось.
Из суеты совмещения преподавания с идеологическим саботажем Михаила Артемьевича вырвала Мировая война. В августе 1914 года капитана Муравьёва призвали, и три месяца он воевал на фронте в составе 12-го гренадерского Астраханского полка. В ноябре капитан получил тяжёлое осколочное ранение с контузией и оказался в Царскосельском госпитале.
Вскоре «за отличия в делах против неприятеля» офицера вновь наградили — орденом св. Станислава 2-й степени. В это время Муравьёв впервые оказался в Одессе, где стал преподавать тактику во 2-й Одесской школе прапорщиков. Здесь он наладил ту же революционную работу, что и в Казани, но уже другими методами: не путём агитации курсантов, а пытаясь собрать тайную организацию из офицеров, с которыми ему было проще найти общий язык.
Заворожённый революцией
Политика повернулась лицом к чаяниям Михаила Муравьёва. Престол зашатался. События, развернувшиеся с февраля 1917 года, завораживали Муравьёва. Он понимал: крушение царской власти — отличный повод, чтобы выбраться из Одессы и выбиться в военачальники. Идейно он был в лагере «оборонцев» — революционных сил, выступающих за продолжение войны ради защиты революции. Так что, вполне органично намерение офицера в продолжающейся войне продвинуться по карьерной линии. Такой выбор сделало меньшинство, но весьма многочисленное.
Рдеет весна 1917-го. Бравурные речи о свободе и революции перемежаются с регулярными убийствами офицеров; прекраснодушные образы будущего — с тяжёлой действительностью; речи ораторов, призывающих одолеть германский империализм — с распадом армии и бегством целых дивизий. Митинги, бурная работа комитетов, прения на собраниях и в советах заполняют жизнь многих деятелей революции. В мае Михаил Муравьёв оказывается в Каменце-Подольском, где проходит 1-й съезд солдатских комитетов Юго-Западного фронта. В съезде участвует сам А. Ф. Керенский — тогда ещё «солнце свободы» и «гений революции». Здесь Муравьёв выступает с инициативой создания «батальонов смерти», в том числе и женских, которые на фоне разлагающейся армии являли бы остальным пример героизма и отваги. Пылкого и энергичного энтузиаста Керенский заметил. И вот чаяние Муравьёва сбылось: из Южной Пальмиры (Одессы) он оказался в Пальмире Северной (Петрограде). Здесь Михаил Артемьевич возглавил Центральный Российский комитет вербовки добровольцев.
Вскоре настал переломный момент — Июньское наступление, последняя попытка революционной армии новой России сохранить наступательный дух, боеспособность и нанести массированный удар по врагу.
Движение революционных армий захлебнулось в неустойчивости, развале дисциплины и в сопротивлении противника. Лишь немногие подразделения сумели выполнить хотя бы некоторые поставленные боевые задачи.
В июне 1917 года капитан Муравьёв тоже участвовал в наступлении на Западном фронте. Однако офицер получил контузию и был возвращён в Петроград.
Провал наступления катастрофически сказался на боеспособности войск и их моральном состоянии. Параллельно развивалось политическое обострение. В июле произошла эскалация: в Петрограде завязались столкновения между частью большевиков и правительственными силами. В результате власть устояла, а правительство возглавил Александр Керенский. По-видимому вследствие июльского кризиса Муравьёв счёл, что Временное правительство теряет хватку и, в поисках более прочной альтернативы, перешёл в оппозицию. В августе, после Корниловского выступления, капитан Муравьёв, по-видимому, понял, что Временное правительство вскоре так или иначе уйдёт с политической арены. Для продолжения карьеры офицер сделал ставку на Партию социалистов-революционеров и сблизился с её левым крылом. Примерно тогда же он начал называть себя левым эсером, в партию, однако, не вступив. Муравьёв, получивший в сентябре чин подполковника, объяснял это так:
«С программой эсеров я хорошо не был знаком. Просто меня привлекал лозунг “Земля и Воля”. Придавая этому лозунгу больше своё собственное содержание, мне представлялось в этой партии много романтизма, а я по душе своей романтик. Я выступал в клубе очень резко, высказывал весьма левые взгляды. Меня называли товарищи большевиком. Меня выпускали, как агитатора. С Пинесом я выступал на Чугуно-Литейном заводе. Но мне хотелось работать более активно, и я вскоре уехал опять в армию на фронт».
На пути к Октябрю
Революционный подполковник не стал хранить яйца в одной корзине и параллельно через Якова Свердлова вышел на контакт с большевиками. Муравьёв стал частым гостем деятелей военной секции РСДРП. Безусловно, роль Муравьёва в Октябрьские дни была весьма значительна. Сам он утверждал, что именно от него зависела дата выступления против Временного правительства.
Если правительство Керенского мало кто желал защищать, то вот против захвата власти большевиками выступили отдельные силы. Восстали юнкера и стал готовиться к борьбе генерал Алексеев. 26 октября 1917 года на Петроград двинулись немногочисленные, но опасные для новой власти войска Керенского — Краснова. А руководство обороной революционной столицы быстро перешло от триумвирата во главе с Владимиром Антоновым-Овсеенко к главе военной секции РСДРП Николаю Подвойскому, а затем к Михаилу Муравьёву. 29 октября подполковник был назначен командующим войсками Петроградского военного округа и именно он стал защитником власти большевиков в первые дни, когда риски были крайне велики.
В конце концов растянувшаяся на несколько дней борьба окончилась успехом Михаила Артемьевича. Он сумел добиться успеха и развить его, заняв 1 ноября Гатчину, бывшую опорой сил генерала Краснова. Угроза Петрограду миновала, и без преувеличения подполковник Муравьёв покрыл голову лаврами славы защитника новой революции.
Вопрос политической ориентации Муравьёва
Но был ли его высокоблагородие из крестьян идейным сторонником большевиков?
По всей видимости, политически идейным в смысле ориентации на конкретную партию или программу Муравьёв себя не считал и, тем более, таковым не являлся. Думается, что в условиях революционной обстановки 1917-1918 гг. для участия в активной деятельности и продвижения по карьерной лестнице надо было примкнуть к какой-нибудь немонархической прогрессивной партии.
Муравьёв весной 1917 года сделал ставку на эсеров, летом сблизился с их левым крылом, а осенью, как кадровый офицер, предложил свои услуги коммунистам. При этом идейного размежевания с левыми эсерами не произошло — пока ПЛСР и РКП(б) уживались на руководящих постах советской власти, карьера Муравьёва шла в гору. Из среднего офицера он стал крупным военачальником, что не могло не тешить его самолюбия. Можно заключить, что Михаил Муравьёв был натурой увлечённой, честолюбивой, чувствовавшей политические веяния.
У офицера был определённый ораторский талант, на митингах он часто произносил речи, которые воспринимались на «ура»: «Кричали "Да здравствует Муравьёв, наш главнокомандующий!"». Он быстро усвоил демагогические приёмы — «Фраза "социальная революция, во имя III Интернационала" была обычной в устах Муравьёва — как казалось, что на этой фразе он был помешан. "Во имя III Интернационала" Муравьёв мог приказать арестовать, расстрелять, сделать всё что угодно».
Пользуясь этими навыками, Муравьёв научился располагать к себе массы и заполучить среди них определённый авторитет. Впоследствии это сыграло с Муравьёвым злую шутку — уже весной он оказался под арестом. Однако об этом позднее.
Проблема УНР
Ключевую роль Муравьёв сыграл и в конфликте Советской России с Украинской Народной Республикой.
В ходе октябрьских революционных событий в Киеве произошли столкновения нескольких сторон, но победила Украинская Центральная Рада под предводительством Михаила Грушевского. 7 ноября 1917 г. Рада утвердила III Универсал, провозгласивший создание Украинской Народной Республики в формальной федеративной связи с Россией.
Хотя новые власти Петрограда и Киева имели довольно близкий генезис и обладали в ряде вопросов консенсусом, эскалация развивалась стремительно. Совнаркому хотелось видеть в киевском руководстве не правых социалистов, а большевиков, для начала хотя бы частично. Отдельной проблемой были переговоры с немцами: возможное появление представителей Рады на переговорах в Брест-Литовске сулило проблемы, так как немцы с удовольствием стали бы играть на противоречиях правительств Петрограда и Киева, в то время как на кону стоял украинский хлеб, который мог бы помочь в разрешении продовольственного кризиса в России.
В конце года ленинское правительство столкнулось с большой проблемой в лице сопротивления на Дону во главе атаманом генералом Калединым и молодой Добровольческой армией, которой Каледин дал приют. Конечно, в этих условиях усугубление противостояния с украинскими националистами не сулило ничего хорошего.
Большевики попытались изменить состав Центральной Рады путём созыва в Киеве 4 декабря I Всеукраинского съезда советов. Однако план сорвался — большевики оказались на нём в меньшинстве. Лев Троцкий 5 декабря писал Николаю Крыленко, бывшему в тот момент «Верховным Главнокомандующим Российской армии»:
«Мы не можем допустить… разоружение наших полков или прямое пособничество Каледину… Советы на Украине должны знать, что мы готовы поддержать их борьбу против Рады… Необходимо двинуть как можно большие силы против калединцев на Дону и на Украине… Завтра мы выработаем формальное заявление по этому вопросу… но в области практических действий Вам незачем дожидаться официальных деклараций».
Потерпев неудачу, большевики не остановились: их сторонники перебрались в Харьков, ставший de facto временной «советской столицей» украинских большевиков. Тут 12 декабря на альтернативном съезде была провозглашена Украинская Народная Республика Советов. Тогда же был сформирован Южный фронт по борьбе с контрреволюцией, направленный против выступления генерала Алексея Каледина. Занятно, но, по наблюдению исследователя И. В. Михутиной, большевистское руководство «в то время вообще рассматривало украинскую проблему лишь как производную от донской»…
Ближайший путь на Дон лежал через территории, произвольно объявленные Киевом принадлежащими Украине. И для «красных» это стало существенным препятствием, которое нужно устранить. Кроме того, с точки зрения большевистского руководства, считалось важным не допустить притока через украинские территории казачьих частей с развалившегося фронта мировой войны.
Главнокомандующим вновь образованного фронта стал большевик Владимир Антонов-Овсеенко, а начальником штаба — бывший подполковник Муравьёв. 19 декабря Совнарком признал единственным законным правительством Украины правительство УНР Советов. За этим последовали боевые действия против Центральной Рады.
Невзирая на «революционное» рвение коммунистическое руководство не доверяло Муравьёву — и как эсеру, и как офицеру старой армии. В отношениях с ним отрабатывалась схема «командир-комиссар», которая вскоре станет универсальной в Красной армии. Как отмечает исследователь Ю. С. Лузгина, «введение должности комиссара было основано на недоверии, даже враждебности большевиков и Советской власти к бывшим офицерам… для большей уверенности приставлялись сразу два политкома к одному военспецу, образуя, таким образом, военный совет — коллективный орган военного управления».
Впрочем, стоит заметить, что в апреле 1918 года (позднее описываемых событий) было выпущено «Положение о военных комиссарах и членах военных советов», каковое содержало следующее предписание: подозрительные приказы военного специалиста комиссару отменять запрещалось, но одновременно следовало докладывать о своих подозрениях начальству.
Покоритель Киева
Итак, советско-украинское противостояние уже вылилось в боевые действия. Частям красногвардейцев противостояли украинские «гайдамаки», о боях с которыми нараспев трубили газеты. Советская сторона решила действовать стремительно. 6 января 1918 года красными войсками под командованием Михаила Муравьёва сходу была взята Полтава. Военачальник действовал смело и применил принцип «эшелонной войны» — войска просто приехали в Полтаву из Харькова в железнодорожных составах, выгрузились на вокзале и уже через пару часов контролировали весь город.
Исследователь И. В. Михутина сообщает, что при появлении красных в городе «богдановцы и часть шедшей им на помощь 137-й дивизии без боя оставили Полтаву. Муравьёв разоружил украинских солдат гарнизона и перед восстановленным Советом произнёс речь».
Речь эта содержала, прежде всего, угрозы в адрес тех, кто задумает не подчиниться советской власти. Тут уже раскрылся узнаваемый муравьёвский стиль: решительные действия и угрозы расправы непокорным. Однако пока ещё не уверенные в своих силах большевики не оценили подобной риторики. После дискредитирующего выступления «Антонов дал телеграмму в Полтаву, чтобы [Муравьёв впредь] не делал никаких политических выступлений» — показывал впоследствии Николай Скрыпник, бывший председателем правительства Советской Украины.
Вскоре, впрочем, у Михаила Артемьевича развязались руки: Антонова-Овсеенко отправили в Область Войска Донского на подавление армии Каледина, а Муравьёв остался на Украине, фактически превратившись в командующего всеми силами, действующими против Украинской Центральной Рады.
В украинской операции также участвовал П. В. Егоров. Его 1-й Московский революционный отряд был реорганизован в 1-ю армию. На подступах к Киеву между войсками Рады и Советов завязались бои.
Тут стоит сказать, что на протяжении Гражданской войны в Киеве власть менялась около 14 раз, и население зачастую было заложником этой политической кавалькады. Преобладавшую часть населения города составляли русские, ряды которых пополнились теми, кто бежал от революционных вихрей и большевизма из Петрограда и Москвы. Теперь эти люди оказались между националистическими войсками социалистической Рады и надвигающейся на город армии Михаила Муравьёва.
При подходе к Киеву войск Муравьёва просоветские силы устроили в городе восстание. Украинские «гайдамаки» сумели мятеж подавить, и расправились с немалой частью восставших.
26 января 1918 года объединённые войска П. В. Егорова и Муравьёва после пятидневного обстрела штурмом взяли Киев. «Красные» начали с кровопролития и резни. Самуил Чудновский, состоявший в то время секретарём при коменданте Демиевского района и организатором рабочей гвардии в том же районе, сообщал 6 мая 1918 г. в письме Николаю Муралову, что на киевском заводе «Арсенал» рабочими с целью помощи подступавшим красным войскам было поднято восстание — однако город в тот момент ещё находился под контролем Центральной рады и в результате оно было жестоко подавлено гайдамаками. Развернувшийся в городе красный террор Чудновский объяснял тем, что «вид валяющихся в лужах крови изуродованных трупов рабочих и солдат не мог не вызвать возмущения революционных отрядов и, в ответ на зверства контрреволюционеров, начались расстрелы гайдамаков… пострадали и невинные, но в этом не вина т. Муравьёва, ибо гнев массы сильнее всяких приказов». Тут чувствуется преувеличение — вряд ли трупы лежали неубранными так долго.
Впрочем, память о январских расправах была ещё свежа.
Однако разгул “красных” с массовыми убийствами, главными жертвами которых оказались русские офицеры и прочая ”контра”, оставил о себе не менее выразительную память. Как писал украинский историк Я. Ю. Тинченко: «В апреле-мае 1918 года в Киеве работала соответствующая комиссия по расследованию погрома, которая определила количество погибших — 2587, преимущественно офицеров и юнкеров. Вполне возможно, что эта цифра тоже не окончательная, поскольку никто отдельно не считал погибших во время боёв и погибших во время погрома» (пер. с украинского наш — В. П.).
Однако самому Муравьёву разнузданность его подчинённых отнюдь не нравилась, о чём он сообщал в донесениях. Одно из таких приводит А. А. Симонов: «Я не могу больше выносить разнузданности регулярных войск… Они позорят и дискредитируют Советскую власть вместе со своими начальниками. И если мне пришлёте 2-3 тысячи красногвардейцев взамен регулярников, то я могу быть спокойным за порядок».
Упоминавшийся уже комиссар Лапчинский показывал: «Событиями в Киеве, реквизициями, грабежами, он был очень удручён. Муравьёв характеризовал свою армию так: “Это такая армия, которая может только наступать. Как только она остановится, так и начнёт разлагаться, реквизировать, красть, убивать”»…
Однако советскому господству в Киеве не суждено было длиться долго. Центральная рада почти в полном составе успела выехать из осаждаемой столицы Украины на запад — с этого направления город не был окружён.
По соглашению Центральной Рады с Германией и Австро-Венгрией, вскоре по украинской территории начинают уверенное продвижение германские войска. 1 марта Киев был взят.
Разъярённый Михаил Муравьёв выпустил телеграмму, где обвинил Народный Секретариат в падении Киева. Антонов-Овсеенко также считал, что «ответственность за сдачу Киева почти без боя, за паническое бегство из него падает целиком на Нарсекр. Украины».
В связи с продолжающимся германским наступлением, Муравьёв был переброшен и назначен командующим войсками Одесской республики. Однако и здесь удержать позиции против германцев не удалось. 13 марта 1918 года Одесса также была сдана, и советские органы власти были вынуждены эвакуироваться морем в Севастополь.
После этих поражений, но не раньше 25 марта, Муравьёва отозвали в Москву. Революционный военачальник ехал в новую столицу, где его судьба приняла новый оборот. Отношения левых эсеров с большевиками переживали серьёзную турбулентность, а были и другие акторы — взять хотя бы анархистов. И Муравьёв пытался стал наводить мосты, пытаясь сблизиться с анархистами — приходил в Московскую федерацию анархистских групп (МФАГ), предлагал 15 000 солдат для «Чёрной гвардии», «просил выдать ему членский билет [МФАГ] и объяснил, что он давно сочувствовал анархизму, но объявил себя левым эс.-эр. ввиду большего реализма лев.[ой] эс-эр.-овской программы и ввиду утопичности программы анархистов».
Бесследно это не прошло. 29 апреля 1918 года Михаил Артемьевич был арестован прямо в своём штабном вагоне. Обвинение, выдвинутое против него, формулировалось как "злоупотребление властью".
Тем не менее, дело Муравьёва не получило продолжения. Уже 9 июня оно было закрыто с формулировкой "за отсутствием состава преступления". В. А. Антонов-Овсеенко позднее вспоминал, что Муравьёва «выпустили под поручительство 13 видных членов партии», что указывает на его значимость и влиятельную поддержку.
Вскоре после освобождения, уже 13 июня 1918 года, всего через четыре дня после закрытия дела, Михаил Муравьёв получил новое, крайне важное назначение командующим новообразованным Восточным фронтом Гражданской войны, что подчёркивает его роль и доверие к нему со стороны советского руководства, несмотря на предыдущие неудачи и арест.
Однако месяц нахождения под следствием не прошёл для Муравьёва даром. Стало очевидно, что продолжающийся революционный процесс способен не только резко возвысить подполковника до главнокомандующего, но ещё резче — низвергнуть его в тюремную камеру. Этот фактор уже летом 1918 года стал для Муравьёва роковым…
«Я объявляю себя Гарибальди!»
Начало июля 1918 г. на Восточном фронте РККА было ознаменовано стратегическими приготовлениями антибольшевистских сил, сосредоточенными вокруг Волжского региона.
После того, как Самара и Сызрань перешли под контроль “Народной армии” (“белых”), крупными городами на Волге вверх по течению, оставшимися под контролем большевиков, были Симбирск и Казань. Сызрань была взята Владимиром Каппелем ошеломительно быстро.
В сложившейся ситуации, большевистские силы приняли решение использовать Симбирск как базу для подготовки контрнаступления. Цель этого наступления была ясна: вернуть контроль над утерянными Самарой и Сызранью.
В контексте этих приготовлений, для членов Военно-революционного совета, находившегося в Казани, информация о подготовке военспеца Михаила Муравьёва к выезду в Симбирск не являлась тайной. Большевистское руководство в Казани было осведомлено о планах противника по развёртыванию контрнаступательных операций из Симбирска, и потому отъезд туда Муравьёва готовился со дня на день — там он должен был развернуть кампанию по отражению атаки белых на город.
Однако утром 10 июля Муравьёв решил взять историю в свои руки и попытаться её повернуть. Избавляясь от опасного надзора, Михаил Артемьевич оставил комиссара Благонравова, с которым должен был отправиться из Казани в Симбирск, подождать в штабном вагоне, пока он якобы ненадолго отлучится.
Отлучка необъяснимо затянулась, и, прождав три часа, Благонравов вышел из вагона, пытаясь выяснить происходящее. Учинив расспросы, комиссар узнал, что Муравьёв давно уплыл куда-то на пароходе.
Показания некоего А. Д. Логинова, данные в августе 1918 года, проливают свет на настроения Муравьёва. Логинов случайно оказался на пароходе «Мезень», на котором Муравьёв направился в Симбирск. По словам Логинова, незадолго до прибытия в Симбирск, Муравьёв произнёс перед собравшимися на палубе пламенную программную речь.
В этой речи Муравьёв заявлял о своём намерении прекратить войну с чехами и возобновить войну с Германией. Он объяснял это тем, что не может мириться с тем, как Германия активно вывозит из России продовольствие и товары, в то время как народ голодает и ходит раздетым. Муравьёв выразил уверенность, что к нему присоединятся левые эсеры, максималисты, анархисты и большевики-бухаринцы, которые также отвергают «Брестский позорный мирный договор».
Военспец объявил себя Верховным Главнокомандующим, подчеркнув, что полностью поддерживает Советскую власть, но только в том случае, если она будет способствовать его борьбе с Германией. В противном случае, он обещал уничтожить тех, кто будет мешать.
Муравьёв был убеждён, что войска поддержат его. Он ожидал, что в Симбирске его встретят преданные части. Своё выступление он завершил патетическими лозунгами: «Я объявляю себя Гарибальди, то есть спасителем России. Долой Брестский позорный мирный договор! Все на германские баррикады! Да здравствует восстание против германцев!».
Тем временем, в Казани остались члены Совета фронта: Кобозев, Мехоношин и Благонравов. Благонравов сообщил остальным, что Муравьёв уехал в Симбирск без него. Эта информация была воспринята Реввоенсоветом (Революционным Военным Советом) как измена. Немедленно была направлена телеграмма в Москву, в которой бывший главнокомандующий Муравьёв был объявлен «безумным провокатором и изменником революции». В телеграмме содержалось распоряжение ко всем, кто будет иметь дело с Муравьёвым, «на месте пристрелить его, как бешеную собаку и врага Советской России».
При этом, по свидетельству И. М. Варейкиса, из Казани никаких предупреждений в Симбирск не поступало. Местные советские и партийные работники не были осведомлены о подозрениях в отношении как раз прибывшего главкома.
Точная причина, побудившая Муравьёва к такому резкому изменению позиции и преисполненным риска действиям, остаётся не до конца ясной. Возможно, «спусковым крючком» мог стать конфликт между Муравьёвым и Благонравовым, в результате которого Муравьёв окончательно принял решение выступить против коммунистов и уплыл в одиночку. Однако это лишь один из возможных факторов.
Высадившись в Симбирске, Муравьёв начал действовать точно и оперативно. Соединения, верные главкому, сначала заняли банк, телеграф и телефон. После этого было окружено здание городского Совета, а на углах прилегающих улиц расставлены пулемёты. Поскольку совершавшемуся перевороту нужно было придать легитимность, Муравьёв решил не захватывать совет силой, а пойти на переговоры, дабы перетащить его членов на свою сторону.
В городе на тот момент из ключевых представителей советской власти находились командир 1-й армии Восточного фронта М. Н. Тухачевский и председатель Симбирского горисполкома И. М. Варейкис. Оба быстро стали целью. Тухачевский, по приказу Муравьёва, оказался нейтрализован: был арестован, содержался в железнодорожном вагоне и фактически в событиях не участвовал. С Варейкисом же появились проблемы: он был заблокирован в здании горисполкома, но не арестован.
Важную роль в развитии событий сыграл 1-й Курский бронированный дивизион, передислоцированный незадолго до 11 июля из Казани в Симбирск.
Председатель горисполкома, молодой литовец-коммунист Иосиф Варейкис, хотя и заблокированный, сразу же деятельно принялся противодействовать Муравьёву. Было тут же составлено воззвание, обличавшее главнокомандующего как мятежника и изменника советской власти. Поскольку оцепление здания оказалось до крайности вялым, нося скорее формальный характер, симбирским коммунистам удалось отправить девушку-машинистку с текстом воззвания за пазухой в ближайшую типографию, где оно было отпечатано и распространено в расквартированных в городе войсках.
Муравьёв, тем временем, произносил на площади речи, стараясь привлечь публику на свою сторону:
«Братцы! Довольно братоубийственной войны, у нас общий враг — немец, который пядь за пядью захватывает Украину. Нужно всему русскому народу встать, как один, на защиту своего отечества и проучить немца. Возможно, что наверху, в центре, будут против, но я заключил с чехословаками мир и знаю, что армия откликнется на мой призыв и совместно с нашими теперешними друзьями — чехословаками и верными сынами отечества мы дадим отпор захватчику-немцу. Ура!».
Мятежный главком разместился после этого в Троицкой гостинице. С контролируемого им телеграфа были отправлены телеграммы: первая — о прекращении войны с чехословаками и занятии ряда выгодных пунктов для наступления, в случае необходимости,на Москву; вторая телеграмма — в Берлин на имя советского представителя Иоффе, в которой сообщалось об объявлении войны Германии. Третья же была адресована «всем, всем, всем» и призывала в ряды войск Муравьева.
Историк А. В. Шубин, упоминая Муравьёва в общем контексте событий 1918 года, замечает насчёт его идейной программы: «Муравьёв надеялся заключить перемирие с чехословаками, но только на условиях выдачи ему руководителей Комуча [членов «белого правительства на Волге — прим. ред.]. Это условие было нереальным, но в первый момент Муравьёву было важно доказать свою левизну, а в дальнейшем эта позиция могла измениться, если Муравьёв действительно надеялся развернуть Восточный фронт против немцев».
На полночь назначили совместное заседание симбирских коммунистов и Муравьёва в оцепленном здании гоисполкома. Первые надеялись арестовать «мятежника», а сам он — убедить коммунистов принять его сторону. Если не удастся пряником, тогда кнутом.
Однако произошло то, чего большая часть присутствовавших не ожидала. Встреча произошла и завязались прения. Дальше предоставим слово Варейкису:
«Муравьёв начал смутно догадываться, что что-то готовится… Муравьёв к концу заседания страшно побледнел, растерянно посматривал по направлению к двери… Я объявил перерыв. Муравьёв встал. Молчание. Все взоры направлены на Муравьёва. Я смотрел на него в упор. Муравьёв тоже.
Чувствуется, что он прочёл в моих глазах что-то неладное для себя и сказал: «Я пойду, успокою отряд». Он повернулся и направился со свитой солдатским шагом к двери… В это время за дверью приготовились для ареста… Муравьёв пошёл к выходной двери. Ему осталось сделать шаг, чтобы взяться за ручку двери. Я махнул рукой… Через несколько секунд дверь перед Муравьёвым распахнулась, блестят штыки...
— Вы арестованы!
— Как, провокация?! — крикнул Муравьёв и схватился за маузер, который висел у него за поясом.
Товарищ Медведев схватил его за руку. Муравьёв выхватил из кармана «браунинг» и хотел стрелять. Увидев вооружённое сопротивление, отряд начал стрельбу. После шести-семи выстрелов с той и с другой стороны Муравьёв свалился убитым в дверях исполкома, из головы потекла кровь. Всё это произошло в одно мгновение».
Такой по-тарантиновски резкой сценой закончилась жизнь и карьера Михаила Артемьевича Муравьёва. С его гибелью оборвались и надежды на реализацию его намерений. Большевики удержали фронт в своих руках.
Место захоронения мятежного красного главкома до настоящего момента неизвестно.
P. S.
И. М. Варейкис и М. Н. Тухачевский, упоминавшиеся в рассказе выше и боровшиеся на стороне коммунистов против Муравьёва, получили спустя годы немалое продвижение по службе.
Тухачевский стал в 1935 голу одним из пяти первых маршалов в РККА, а Варейкис созглавлял последовательно обкомы коммунистической партии в разных регионах, последним был Дальневосточный край. Тухачевский был расстрелян в 1937 году по делу «антисоветской троцкистской военной организации», Варейкис — в 1938 году как «один из активных участников контрреволюционной правотроцкистской организации на территории Центрального Черноземья».
Memento mori.