Элефтерия и танатос II:

Весна 1821 года выдалась для Блистательной Порты тяжёлой. По большому счёту, тяжёлыми выдались последние лет двадцать, а то и тридцать. Прежде положение было тоже не слишком блистательным, однако теперь последствия неудачных войн с внезапно усилившимся северным соседом ещё и наложились на экономический кризис. Попытки реформ армии, в свою очередь, наталкивались на упорное сопротивление корпуса янычар. Механизмы империи надрывно лязгали, а теперь, с восстанием власть Халифа в Европе ощутимо зашаталась.

На фоне кризиса Порты недавний враг греков Эпира и Сули, мятежный янинский паша Али, бросивший вызов султану, ощутил острую потребность в союзниках. Он активно рассылает «прелестные» письма албанцам и грекам, призывая тех к совместной борьбе. Укрепив перевалы, ведущие к его владениям в Эпире, Али-паша всё ещё остаётся источником головной боли для султана.

Вслед за Дунайскими княжествами, куда вошли отряды «Филике Этерия» во главе с Александром Ипсиланти, восстание вспыхнуло непосредственно в Греции: теперь инсургенты занимают город за городом, уничтожая турецкие гарнизоны. Свет во тьме светит, и кажется, что ничто не способно его погасить.

Но перед тем как переходить к повествованию, давайте мельком заглянем за кулисы.

Балканы

Как мы помним, тайная организация «Филике Этерия», обладающая обширной сетью связей в странах Европы и в разных уголках Османской Империи, несколько лет готовила греческую революцию. «Апостолы» Этерии держали связь с болгарскими, сербскими, валашскими борцами за независимость. Они получали помощь как от колоний греков-эмигрантов, обосновавшихся в таких городах, как Триест, Париж, Вена, Одесса, так и от греков Адриатики, Архипелага и греческих купцов Леванта. Кроме того, предшествующие формы этерий и сама «Филике Этерия» держали связь с сербскими лидерами Милошом Обреновичем и Карагеоргием (основателем династии Карагеоргиевичей), которые претендовали на то, чтобы возглавить независимую Сербию.

Карагеоргия в ряды Этерии обратил Олимпиос Георгакис, один из главных апостолов организации. Во время руководимого Карагеоргием сербского восстания 1804 года Олимпиос, Яннис Фармакис и другие будущие «друзья» активно содействовали восставшим, а после поражения Карагеоргий нашёл пристанище именно у «друзей» в Бессарабии.

В 1817 году Карагеоргий решает поднять новое восстание, согласовав его время с греческой революцией Этерии. Для этого он возвращается в Сербию, где в это время правит его соперник Милош Обренович, добившийся себе титула князя Сербии, ставшей по результатам очередной русско-турецкой войны полуавтономной единицей внутри пёстрых владений Порты.

Вступив в диалог с князем Милошем, занявшим позицию маневрирования меж Стамбулом и сторонниками немедленного восстания, Карагеоргий получил обещания поддержки и гарантии безопасности. Однако это оказалось уловкой: Обренович не простил убийства своего сводного брата, убитого Карагеоргием, и Карагеоргий пал от руки людей Обреновича. Коварное умерщвление Карагеоргия сторонниками Обреновича положило начало вековой вражде династий Обреновичей и Карагеоргиевичей, пронизавшей новейшую сербскую историю.

Тем не менее этеристы приняли решение сохранять связь с Обреновичами, ожидая пользы от союза с правителем Сербии. Впрочем, возможность совместного выступления была похоронена вместе с останками Карагеоргия: осторожный Обренович восстания по сигналу «друзей» так и не поднимет.

Дела придунайские

В то же время «Филике Этерия» участвовала в организации Валашского восстания, предварительно приняв в свои ряды бывшего поручика русской армии Тудора Владимиреску, героя недавней русско-турецкой войны, успешного и авторитетного полевого командира. Связь Владимиреску с Этерией держали «друзья» в лице тех же апостолов Олимпиоса и Фармакиса. Более того, эти двое возглавляли военные отряды на службе господарей Молдавии и Валахии, сохранявших формальную лояльность туркам. Поскольку Порте по договору 1812 года было запрещено вводить войска в Дунайские княжества, именно Олимпиоса и Фармакиса зимой 1821-го османские власти направили подавлять Валашское восстание. Этеристам удался ловкий фарс: теневые организаторы возмущения изображали упорные попытки подавить своё же детище, пока Этерия готовила новый удар.

Удар был нанесён из-за Прута на исходе февраля 1821 года. Тогда из России в княжества победоносно вошёл отряд Александра Ипсиланти, сына и внука бывших дунайских господарей. Вместе с Александром шли его братья Николай и Георгий Ипсиланти, за Прутом же их ждали апостолы Этерии и отряды арнаутов — православных албанцев и греков, служивших прежде господарям. Этеристы Ипсиланти объединили силы с ожидавшими их апостолами, с пандурами Владимиреску (пандурами называли воинов местных ополчений, спустившихся с гор для борьбы с угнетателями христианской веры и их пособниками, каковых, разумеется, отличал избыток имущества, которого не было у пандуров) и отрядами местных представителей военных и административных властей османской Порты, тайно входивших в Этерию. Виднейшим из них был греческий военачальник Саввас Фокианос Каминарис, входивший в круг организаторов восстания и при подходе Ипсиланти сменивший знамёна султана на символику восставших греков.

Вскоре, объединённые силы Каминариса и восставших во главе с Тудором Владимиреску вошли в Бухарест. Саввас Каминарис стал его комендантом.

Пёстрый Бухарест был увешан цветами и флагами. Поначалу во дворце господаря Александра Ипсиланти звенело торжественное веселье и давались приёмы. Новый господарь праздновал со своими соратниками победу над турками и возвращение на отчий престол. Бравые вооружённые люди навеселе пили по всему городу, а кабатчики за свой счёт угощали освободителей. Правда, нередко кабатчики да торговцы узнавали, что они именно угощают, от самих освободителей — но какое это имеет значение?

Казалось, этеристы крепко взяли власть в свои руки. Однако на деле сил им недоставало: пёстрое воинство, состоявшее из греков, арнаутов, придунайских пандуров, и небольшого количества сербских и болгарских добровольцев, было не особенно велико и слажено. Тем не менее восставшие одержали серьёзную победу — княжества лежали у их ног.

Разумеется, новый господарь старался поддерживать закон и порядок — и запретил жечь и грабить усадьбы, тем более те принадлежали таким же фанариотам, как он сам. Естественно, что пандуры не были в восторге от подобных ограничений. Да и сами местные бояре были настроены по-разному: часть поддержала восставших, но общая настороженность и страх сохранялись. Были и случаи произвольного кровопролития, допущенные этеристами в самые первые дни по прибытии в княжества.

Да, этеристы тщательно готовились к выступлению, и ожидали скорого восстания в Греции, собираясь нанести совместный удар по туркам. Однако, как это часто случается, многое пошло не по плану. Изначально восстание в княжествах и вовсе не входило в планы: Ипсиланти собирался поднять знамя восстания в Греции, но накануне воплощения замысла плана этеристов стали известны туркам, а Ипсиланти получил сведения, что его и других лидеров революции могут схватить на пути в Морею. Именно поэтому он решил идти ва-банк, сделав ставку на Молдавию и Валахию, вслед за которыми поднимутся Греция и Балканы, которые соединят очаги восстания.

Неизвестно, был ли у Александра Ипсиланти после воплощённого какой-то конкретный план действий за пределами цепочки «войти в Дунайские княжества — взять Бухарест — провозгласить себя повелителем греков». Быть может, однорукий князь (Ипсиланти потерял руку в сражении с войсками Наполеона) грезил, что дальнейшая волна восстаний пойдёт дальше уже без его прямого участия на первых порах, а власть турок обрушится как карточный домик. Тогда венцом всего станет его победное шествие через Балканы и торжественный въезд в Константинополь. Вариант Б, надо сказать, тоже предусматривался — Государь-Император Александр Павлович, оценив громкие успехи соратников по «Обществу друзей», решительно поддержит единоверцев в стремлении к свободе. Победоносная русская армия перешагнёт Прут, Дунай и Балканы, после чего естественный ход событий приведёт к тому же торжественному въезду князя Ипсиланти в Константинополь — только тут триумфа в древнем стольном граде удостоятся два коронованных Александра. По крайней мере вообще всё, что происходило после взятия Бухареста, говорит о том, что этими вариантами планирование и целеполагание князя, собственно, и ограничилось.

Дни сменялись неделями, а вестей с юга не появилось — восстаний в Сербии, Болгарии или Румелии не вспыхнуло. Османы удержали над ними контроль. Но что гораздо неприятнее — столь же оглушительная тишина доносилась с Севера.

Русское эхо клича Ипсиланти

В России этеристам сочувствовали многие. Братья Ипсиланти вращались в высшем свете, имели множество друзей и товарищей в среде военных, творческих натур и аристократов, а главное — были плоть от плоти вольнодумных высокосветских кругов.

Стоило этеристам пересечь Прут, как поэт Вильгельм Кюхельбекер откликнулся на этот шаг своей «Греческой песнью»:

Века шагают к славной цели;Я вижу их: они идут!Уставы власти устарели;Проснулись, смотрят и встаютДоселе спавшие народы.О радость! грянул час, весёлый час Свободы!Друзья! нас ждут сыны Эллады!Кто даст нам крылья? полетим!Сокройтесь горы, реки, грады!Они нас ждут: скорее к ним!Судьба, услышь мои молитвы,Пошли, пошли и мне минуту первой битвы!

Кюхельбекеру вторили будущие декабристы. К примеру, Фёдор Глинка писал:

Но Греция встаёт из гробаИ рвётся с силой из оков!Чья кровь мутит Эгейски воды?Туда внимание, народы:Там, в бурях, новый зиждут мир!Там корабли ахейцев смелых,Как строи лебедей весёлых,Летят на гибель, как на пир!Там к небу клятвы и молитвы!И свирепеет, слыша битвы,В Стамбуле гордый оттоман.Растут, с бедой, бесстрашных силы,И крест венчает Термопилы!И на Олимпе — ратный стан!...

Тогда, весной 1821-го национал-либеральные круги кипели воодушевлением. Стремительно носились слухи, будто Петербург вот-вот отправит в помощь Ипсиланти русские войска во главе с популярным генералом Алексеем Ермоловым. Поэт и один из руководителей тайных обществ Кондратий Рылеев по этому поводу выдал целую оду:

Наперсник Марса и Паллады!Надежда сограждан, России верный сын,Ермолов! Поспеши спасать сынов Эллады,Ты, гений северных дружин!Узрев тебя, любимец славы,По манию твоей руки,С врагами лютыми, как вихрь, на бой кровавыйПомчатся грозные полки —И, цепи сбросивши панического страха,Как феникс молодой,Воскреснет Греция из прахаИ с древней доблестью ударит за тобой!..Уже в отечестве потомков ФемистоклаПовсюду подняты свободы знамена,Геройской кровию земля промоклаИ трупами врагов удобрена!Проснулися вздремавшие перуны,Отвсюду храбрые текут!Теки ж, теки и ты, о витязь юный,Тебя все ратники, тебя победы ждут...

Вскружила голову эпопея этеристов, конечно, и Александру Пушкину: «Первый шаг Александра Ипсиланти прекрасен и блистателен. Он счастливо начал — и мёртвый или победитель, он отныне принадлежит истории. 28 лет, оторванная рука, цель великодушная! — завидная участь».

Поэт, живший тогда в ссылке в Кишинёве, всерьёз подумывал бросить всё да присоединиться к этеристам. Пушкин передал через знакомого письмо Ипсиланти, а свои тогдашние переживания отразил в стихотворении «Война»:

Война!... Подъяты наконец,Шумят знамёна бранной чести!Увижу кровь, увижу праздник мести;Засвищет вкруг меня губительный свинец.

Словом, светская Россия полнилась разговорами о Дунайских княжествах и греческом восстании. Хотя, конечно, многое пошло не столь гладко, как тогда представлялось из-за Прута.

Надо заметить, что мятежные греки, воодушевлённые борьбой за свободу и ненавистью к османской деспотии, быстро продемонстрировали изрядные проблемы с дисциплиной, а некоторые отряды принялись чинить расправы над местным мусульманским населением. Как и в случае с османской резнёй христиан, за кровь соотечественников расплачивались случайные люди, что создавало всё новые витки ненависти и кровопролития: за кровь и страдания стороны платили кровью и страданиями, вовлекая в эту спираль всё новые жертвы и создавая новых мстителей.

Конечно, подобные акции вызывали в Петербурге некоторое недоумение, и без того застигнутом врасплох авантюрой Ипсиланти. Император Александр и его сановники изрядно возмущались происходящим: революционное выступление под национальными знамёнами било в самый нерв тогдашней международной политики, нанося чувствительный удар по главному детищу российского императора — Священному союзу.

По изначальному замыслу, Союз должен был стать основой для объединения всех христианских государств в единый союз христианских народов под эгидой самого Христа. И русского государя, что присматривает за делами земными. Он, представляя православие, вместе с государями Австрии и Пруссии, представлявшими католицизм и лютеранство, уподоблялся волхвам, славящим Сына Божьего. Пафос союза помимо христианского мистицизма и интеграционных замыслов также зиждился на идее, согласно которой Союз после кровавых десятилетий революций и войн, терзавших Европу после 1789 года, нёс континенту мир и порядок.

При этом австрийский и прусский дворы не питали восторга от замысла Александра, однако, не будучи в силах отринув навязанный им концепт, старались использовать его положения в своих целях. А положения союза предписывали во имя мира и порядка подавлять силой любое революционное выступление. Движение же этеристов, инспирированное тайными обществами, воспринималось именно таковым, пусть остриё меча и было направлено против Порты.

Австрийцев крайне беспокоили те возможности, которые восстание открывало для России на Балканах. Поэтому Вена и другие акторы оказывали на Петербург изрядное давление. Кроме того, Александр и имперский МИД придерживались мнения, что в текущем положении ветхая и податливая Османская империя скорее выгодна России, в то время как её быстрый крах открывает широкие возможности не только для Петербурга, но и для Парижа, Вены, Лондона. Так что российский внешнеполитический курс был настроен против идеи ловить рыбку в мутной воде в условиях, когда таких рыбаков может оказаться излишне много.

Самовольство, проблемы с дисциплиной, кровь, множество международных осложнений и связи с тайными революционными организациями — всё это не сильно привлекало Государя-императора. Возбуждённые филэллины упрекали Александра в бездействии, обращаясь к светлым образам восставших единоверцев, рациональным доводам по типу «враг моего врага» или либеральным рассуждениям о паладинах свободы, бросивших вызов тирании. Последний взгляд изрядно заботил Александра, ведь он знал: «Филике Этерия» связана и с зарубежными игроками, и с российскими тайными обществами (вроде «Союза Благоденствия»), и с польскими националистами, держащими связь разом и с этеристами, и будущими декабристами, а также со всевозможными западноевропейскими масонскими и парамасонскими национально-революционными организациями вроде карбонариев, стремившихся бросить вызов «старому порядку». Император не без оснований полагал, что подобные сети имеют связь и координацию между собой, и изрядно беспокоился по этому поводу.

Беспокоились и друзья этеристов. В том числе в главной квартире 2-й русской армии в Тульчине, что под Киевом. Пока официальный Петербург не стремился влезать в дунайскую и греческую проблему, отдельные сановники и военачальники желали поддержать этеристов и обратить войска им в помощь.

Не только поэты стали витиями, славящими дело «Филике Этерия», но и некоторые облачённые властью люди вроде генерала Павла Киселёва, начальника штаба 2-й армии, который давно был дружен с фанариотским князем — во время Наполеоновских войн они вместе с Ипсиланти служили в Кавалергардском полку. Киселёв писал: «Ипсилантий, перейдя за границу, перенёс уже имя своё в потомство. Греки, читая его прокламацию, навзрыд плачут и с восторгом его стремятся. Помоги ему Бог в святом деле; желал бы прибавить и Россия». Генерал безусловно выступал за вторжение русских войск в княжества.

Помимо Киселёва, Ипсиланти возлагал большие надежды на другого единомышленника из тайных обществ — командира 16-й пехотной дивизии 2-й армии генерал-майора Михаила Орлова, брата любимца Александра I генерала Алексея Орлова, во время восстания декабристов прославившегося чеканной фразой «Конногвардейцы обедают». Впрочем, следует сказать, что братья Орловы, так же как Ипсиланти и Киселёв, начинали служить и воевать в Кавалергардском полку.

Храбрый офицер и баловень судьбы, составивший капитуляцию Парижа, Михаил Орлов был главой тайной организации «Орден русских рыцарей», вместе с которой в 1816-м влился в ряды ещё большей тайной организации «Союз спасения». Орлов жаждал возглавить «борьбу за свободу» и вызывал изрядные подозрения у Государя, долго не желавшего давать ему дивизию под командование. Добившись своего и получив в руки приграничную 16-ю дивизию 2-й русской армии, Орлов немедленно предпринял меры, дабы завоевать уважение и любовь подчинённых, не забывая про боевую подготовку – его дивизия должна была стать ударной силой борьбы за свободу. Кого? Ну к чему вопросы? Всё ведь очевидно…

И Ипсиланти, и Орлов надеялись, что Император отдаст приказ войскам 2-й армии войти в княжества. Дивизия Орлова была приграничной, и наверняка он уже грезил, как будет возвращаться в Россию «освободителем греков». Быть может, это повысило бы его шансы встать и во главе революции в России…

В целом, мало кто понимал: являются ли действия Ипсиланти согласованными с Петербургом? Одни подозревали, что нет, но не были уверены; иные полагали, что вряд ли князь решился бы на подобную авантюру без благословения государя; большинство же попросту терялись в догадках. Командующий 2-й армии Пётр Витгенштейн был одним из немногих, кто сохранил голову и холодный рассудок, не поддаваясь воодушевлению и пытаясь разобраться в происходящем. Витгенштейн быстро понял, что имперский Кабинет озадачен выступлением Ипсиланти, и удерживал армию от вовлечения в события. Это привело к неудовольствию многих.

Разведка полковника Пестеля

Тем не менее точная информация о происходящих событиях требовалась и командованию, и верховной власти. Поэтому, пока братья Ипсиланти с «друзьями» хозяйничали в Дунайских княжествах, главная квартира 2-й армии выбрала полковника Павла Пестеля в качестве офицера, которому доверили ответственную задачу сбора сведений о разворачивающихся событиях. По этой причине в течение первой половины 1821 года Павла Пестеля несколько раз отправляли в командировки в Бессарабию. Первая из них состоялась прямиком по «горячим следам» — через четыре дня после ухода Ипсиланти за Прут, 26 февраля, Пестель выдвинулся в Кишинёв. Опросив местных должностных лиц и знакомых, опытный военный разведчик пошёл дальше: переоблачившись, Пестель перешёл границу, объехал окрестные области и пробрался в Яссы, где общался с самим Александром Ипсиланти (с которым был знаком не один год, состоя в одной масонской ложе).

Тем не менее донесения Пестеля, написанные командованию по итогам вылазки, полковник выдержал в официально-деловом стиле, подметив многие характерные детали и проявив крайние наблюдательность и осторожность в оценках. Изложив собранные сведения, полковник, среди прочего, сообщил и негативные факты, в том числе об убийствах восставшими мусульман в Галаце, о грабежах местных бояр отрядами Владимиреску, о панике среди застигнутых врасплох обывателей, обратившихся в беженцев, и о прочих тревожных казусах. Примечательно, что в своём докладе генералу Киселёву, причислив Владимиреску и этеристов к условным «карбонариям», полковник Пестель отметил следующее: «Если существует 800 тысяч итальянских карбонариев, то, может быть, ещё более существует греков, соединённых политическою целию… Сам Ипсиланти, я полагаю, только орудие в руках скрытой силы, которая употребила его имя точкой соединения». В официальном донесении, впрочем, эту фразу опустили, но, что характерно, генералу Киселёву полковник всё сообщил в красках. Занятно, что и российский генеральный консул в Валахии также аттестовал Владимиреску в качестве «карбонария».

Подобное видение было свойственно и высшему имперскому руководству, усматривавшему в среде восставших опасные революционные связи, скрытые национальными знамёнами. Сам император Александр полагал, что и карбонарии, и испанские да португальские военно-масонские революционеры, совсем недавно взявшие свои столицы, и этеристы, и российские заговорщики — все, так или иначе, связаны общими нитями, которые, по мнению императора, тянутся к подпольному Центральному комитету в Париже. По этой причине вкупе с фактором международных отношений Государь не особенно желал оказывать этеристам военную помощь, вовлекая державу в новую войну, резона в которой не видел.

Тот же полковник Пестель весьма точно подметил, что возмущение греков вкупе с действиями Ипсиланти и Владимиреску «основаны на общем предначертании, давно сделанном, зрело обдуманном и всю Грецию объемлющем». Действительно, восстание готовилось давно, и целью его было решительное завоевание свободы Греции. Вскоре вслед за Дунайскими княжествами греки подняли знамя свободы и в самой Греции. К восстанию присоединялись всё новые участники и всё новые области. Начиналась большая война.

Пестель был прав: этеристы готовились давно и отступать не собирались.