Элефтерия и танатос III:

Весна 1821 года для множества христиан Османской империи стала временем надежды. Мечты о свободе от поработителей и угнетателей наконец воплощались — воспользовавшись мятежом владыки Эпира и Янины, вспыхнули восстания в Дунайских княжествах, а затем и в Морее, распространившись на всю Грецию.

Константинополь

Испуганные масштабами выступлений и пытаясь остановить череду мятежей, сановники султана судорожно искали инструменты давления. Порта принудила пожилого константинопольского патриарха Григория V предать восставших анафеме. Османы надеялись, что эта мера остудит пыл христианских повстанцев или тех, кто подумывает влиться в их ряды. Патриарх, опасаясь большого кровопролития и расправ турок над греками, подчинялся — восставшие были преданы анафеме. Однако нужного эффекта это не дало.

Восстания продолжили идти своим чередом, и раздосадованные неудачей чиновники в Стамбуле решают радикально наказать проклятых неверных. На Пасху, 22 апреля, было объявлено о низложении патриарха Григория, с дозволения верховной власти начались погромы греческого населения Константинополя. Погромщики зверски убили Григория V и троих епископов. Бездыханное тело патриарха, совсем недавно отслужившего пасхальную службу, водрузили прямиком на дверях патриаршей резиденции. Полюбоваться на труп восьмидесятилетнего старика прибыл сам великий визирь Порты. Лишь затем тело мученика сняли с ворот и выбросили в море.

Резня греков продолжалась в течение нескольких дней. Османские погромщики безнаказанно чинили зверства, мучая и убивая греков и гречанок. На все дипломатические запросы официальные лица Порты отвечали, что «патриарх и казнённые были подозрительными лицами и несомненно имели сношения с бунтовщиками».

Такие «тонкие» меры лишь добавили решительности восставшим в Греции и привлекли на их сторону многих богатых купцов и судовладельцев. На крупных эллинских островах, бывших центрами торговли, купеческие суда стали обращаться в боевые корабли и брандеры.

Впрочем, и говорить о бессмысленности этих актов мы не можем — если большинство восставших в Греции лишь сплотились вокруг идеи завоевать себе свободу или погибнуть, то богатые фанариоты княжеств и других европейских областей Порты, тесно связанные с убитыми и выросшие в тесном контакте с государственным аппаратом Порты, вполне возможно прониклись угрозой кары и поддерживали восстание не столь активно, как могли, а то и замыслили предательство с целью купить себе жизнь и сохранность хоть какого-то имущества.

Но тем не менее настроения большинства восставших оставались восторженными. Новые мученики за Веру и Свободу воспринимались как малые жертвы, и будущее выглядело светлым. И пусть даже попытки добиться помощи от России, предпринятые как сторонниками Ипсиланти, так и представителями восставших в Морее, не увенчались успехами, у борцов за свободу всё ещё оставалась надежда на своё оружие и своих товарищей.

Пока Ипсиланти восседал во дворце господарей, а его армия с размахом гуляла в Бухаресте, в самих княжествах росло недовольство — восставшие валахи не очень понимали, зачем они ценой крови сменили гнёт одних фанариотов на гнёт других фанариотов (а часто, впрочем, тех же самых, просто вовремя прибывших к Ипсиланти с подарками).

Да и недаром в своих мартовских донесениях представители России допускали, что восстание Владимиреску направлено не столько против Порты, сколько против местных бояр, допуская, что вождь валахов, если Порта даст добро, может пойти на союзные договорённости со Стамбулом, направленные против фанариотов и местных бояр. Опасность такого развития событий витала в воздухе и, надо сказать, изрядно беспокоила этеристов.

Турки тем временем медленно, но верно собирали силы — для сражений с ополченцами из числа крестьян вполне хватило бы и полурегулярных банд, которые представляли основную военную силу Оттоманской Порты. Несколько тысяч студентов, арнаутов да вчерашних торговцев, составлявших отряды Ипсиланти и возомнивших себя победоносным войском, не сильно меняли соотношение сил.

Сами же вожди Валашского восстания, кроме того, всё чаще задумывались о перспективах — Россия вмешиваться не стремилась, восстание в Греции началось, но Болгария и Сербия, лежащие между ними и Грецией, в основном оставались мирными.

Из всех вождей восставших влахов самым авторитетным был Тудор Владимиреску. Герой борьбы с турками, возглавлявший отряды валашских ополченцев во время русско-турецкой войны 1806–1812 годов, он заслужил русский орден святого Владимира и чин поручика.

Неизвестно, действительно ли он вёл переговоры с турками об усмирении восстания и выдаче им Ипсиланти, как тогда и потом поговаривали. Может, это полностью было выдумкой круга Ипсиланти, а может, разочарованный Владимиреску желал таким образом уменьшить количество жертв, подумывая о роспуске восставших и возвращении к довоенному статусу-кво, но с собой и соратниками в роли местных наместников султана. В некоторых исследованиях фигурирует информация, что этеристы во главе с Ипсиланти и Олимпиосом рассматривались Владимиреску как разменная монета в торге со Стамбулом.

Детали неизвестны, и вряд ли когда-нибудь можно будет сказать точно, потому что встревоженные потенциальной угрозой этеристы пошли на отчаянные меры. 21 мая Тудор Владимиреску был схвачен греками. То ли его заманили на переговоры и арестовывали, то ли в его лагерь ворвался Георгакис Олимпиос и пленил лидера Валашского восстания.

После ареста его вывезли в расположение отряда Ипсиланти и пытали, затем убив и выбросив тело героя восстания в колодец.

После подобной расправы говорить о каких-то совместных действиях отрядов Этерии и местных ополченцев было сложно — большинство пандуров отправились по домам, а некоторые отошли к Дунаю, где влились в протурецкие силы.

В мае 1821 года османы с помощью Вены добиваются права ввести войска в Дунайские княжества (по условиям мира с Россией, для этого требовалось согласие Санкт-Петербурга). Перешедшие Дунай турки устремляются в наступление, в нескольких сражениях оттесняя Ипсиланти к предгорьям Карпат. Тут в июне 1821-го случается генеральное сражение при Драгашанах, где отряды Этерии и оставшихся на их стороне пандуров встречаются с превосходящими турецкими силами.

Возможно, Александр Ипсиланти был неплохим командиром — всё же чтобы дослужиться до генерал-майора во время войн, нужно большее, чем личная храбрость. Но его подвела сама его армия. С самого начала сражение пошло не по плану — этерист Василис Каравиас самовольно повёл свои восемь сотен всадников в самоубийственную, учитывая превосходство турок в кавалерии, атаку на селение Драгашаны. Потеряв множество людей и контроль за бежавшим отрядом, он оголил позиции «Священного отряда» — своего рода добровольческой гвардии, набранной из греческих студентов и наречённой в честь легендарного «Священного отряда» полиса Фивы. Застигнутый врасплох действиями Каравиаса «Священный отряд» под командованием Николая Ипсиланти принял бой с атаковавшей его османской кавалерией и, уступая в числе и находясь в крайне уязвимой позиции, в ходе жестокого и упорного сражения был практически уничтожен. Выживших 133 бойцов и знамя «Священного отряда» спас подоспевший Георгакис Олимпиос, организовавший контратаку против османских войск.

В своём последнем приказе Александр Ипсиланти отдал честь бойцам Священного отряда: «Вы же, тени настоящих эллинов и Священного отряда, павшие жертвами предательства, но ради благополучия Отечества, примите через меня признание своих единородцев! В скором времени обелиск будет возведён, чтобы увековечить ваши имена…».

В череде последовавших ретирадных боев оставшиеся отряды этеристов в массе были уничтожены, и лишь немногим удалось перейти границу и укрыться в России.

По сути, восстание в княжествах рассыпалось. Впавший в отчаяние Александр Ипсиланти попытался пробраться через Австрию в Грецию, однако был схвачен австрийцами и заключён в тюрьму. Последние сражения развернулись на берегу Прута, куда инсургентов прижали османские войска, и русские офицеры с другого берега могли наблюдать за лебединой песнью похода этеристов на Дунай.

Но некоторые отходить за Прут категорически отказались. Прославился отряд Танасиса Карпенисиотиса в числе нескольких сотен бойцов, погибших 17 июня в битве при Скулени.

До сентября 1821 года продолжали сражаться апостолы Этерии Янис Фармакис и Георгакис Олимпиос. Они рассматривали возможность пробиться в русскую Бессарабию и оттуда отправиться в Грецию со своими отрядами — однако в сентябре оказались окружены в монастыре Секу османскими войсками. Две недели тянулось тяжёлое сражение. Когда, наконец, начались переговоры и гарнизон во главе с Фармакисом пошёл на сдачу под гарантии, Олимпиос с 11 соратниками забаррикадировались на колокольне и погибли, подорвав себя. Остальные защитники монастыря сдались в плен под гарантии султана и австрийского эмиссара Вольфа. Обещания, однако, не были исполнены, и пленённые были вырезаны, а Фармакиса отвезли в Стамбул, где казнили.

Восстание это несомненно сыграло роль во всём процессе освобождения Греции от власти турок, Ипсиланти первым поднял знамя и нанёс серьёзный удар Порте. Однако влияние этих событий оказалось довольно ограниченным и опосредованным — основную тяжесть борьбы на себе придётся вынести восставшим в самой Греции.

Морея

Восстание вспыхнуло на Пелопоннесе 6 апреля 1821-го. Вскоре Теодоросом Колокотрони был провозглашён созыв Общегреческого сената. Пока этеристы Ипсиланти действовали в Дунайских княжествах, восстание в течение трёх месяцев охватило не только Пелопоннес, но и Кипр, и Крит, и часть Архипелага. Очень способствовало успеху восстания то, что основной вооружённой силой Порты на территории Греции были отряды арматолов («вооружённых»), состоящие из тех же греков, а зачастую — из разбойников-клефтов, просто живущих на жалование и поборы, а не грабежом и экспроприациями на дело греческой свободы. К моменту восстания большинство вождей арматолов состояли в Этерии, и с сигнала Петро-бея Мавромихалиса, возглавлявшего всех арматолов Мореи, собственно, и началось восстание. Редкие отряды янычар в крупных городах мало что могли сделать — и уже в конце мая 1821 года собирается первая Ассамблея из представителей основных освобождённых регионов, где Петро-бей Мавромихалис избирается председателем. Вскоре представители восставших отправляются во все европейские столицы с обращениями к христианским монархам и призывами ко всем сочувствующим делу освобождения Греции.

Греция сбросила оковы — и её сыны устремились на помощь.

Небольшая яхта вошла в залив и направилась к пристаням небольшого, по меркам западного Средиземноморья, порта. Невысокий мужчина в европейском костюме и очках напряжённо вглядывался в берег. Он возвращался на Родину — о свободе которой мечтал столько лет и ради освобождения которой работал последние годы. Он возвращался на Родину — оставив безопасную и сытую жизнь в Италии, где ему довелось вращаться в самых блестящих кругах европейских поэтов и художников. Он возвращался на Родину и вёз груз оружия, но гораздо важнее были те несколько молодых людей, что стояли рядом с ним. Эти подданные европейских государств напряжённо вглядывались в очертания гор. Древняя земля, родина Гомера и Аристотеля, место, где родилась европейская цивилизация — их наполняло воодушевление, ведь теперь они смогут прикоснуться к античности и участвовать в борьбе древнего народа против поработителей, в борьбе Цивилизации против Варварства.

Молодого человека звали Александр Маврокордатос (Маврокордато). Это был образец нового поколения борцов за свободу Греции, отличного от харизматичных вождей. Будучи наследником богатого торговца и судовладельца, Александр получил блестящее образование в Англии и всё время до революции жил в Европе, занимаясь бизнесом и вращаясь в богемных кругах. Так он приобрёл уйму знакомых, которых втянул в дело освобождения Греции. Этих людей, очарованных Античностью и пожелавших лично внести лепту в борьбу с захватчиками, нарекли «филоэллинами».

На Родине Александр Маврокордатос, не будучи авторитетным клефтом или военным, тем не менее быстро занял важную роль в руководстве восставшими. Его базой становится Мессолонгион, богатый город в материковой части Греции. Там в ноябре 1821-го собирается Ассамблея Западной Греции, выбравшая Маврокордатоса председателем, а уже в январе 1822 года он организует созыв Национального Собрания, где опять же избирают президентом. Это вызывает серьёзное недовольство военных вождей Колокотрониса и Мавромихалиса, опиравшихся на бедные горные районы Мореи и возмущённых его попытками ограничить их влияние. Конфликт между ними вскоре развился в постоянное противостояние между теми, кто добивался автономии дипломатическими методами (они, как правило, были ориентированы на Францию и Англию), и «военной партией» полевых командиров, стремившихся добиваться полной свободы военным путём и склонявшихся к союзу с Россией.

Маврокордатос стремился выстроить «правильную», как он считал, вертикаль органов власти, а политически сам ориентировался на Англию. «Военная партия» же во главе с Колокотрони и Дмитрием Ипсиланти (младшим братом Александра, сразу направившимся в Морею) с надеждой взирала на Россию.

Пока греки занимались попытками строить государство, на других театрах происходили важные события. Разобравшись с Ипсиланти, турки перебрасывают войска в Эпир и в январе 1822 года берут Янину. Это было ожидаемо — создать настоящую регулярную армию у Али-паши так и не получилось, а вассальные ему военные вожди не были настроены сражаться не на жизнь, а на смерть против превосходящих сил — особенно когда можно перейти на сторону Стамбула, урвав кусок владений дряхлеющего покровителя. Сам Али-паша сдался на милость султана и получил её… Милостью стало отсечение головы — ведь восстать против Халифа — это великий грех, а не допустить повторения оного есть великая милость. Так пришёл конец мятежному янинскому владыке.

Вслед за этим все войска из Эпира и Дунайских княжеств, где примерно к началу зимы окончательно были добиты отряды этеристов и непримиримые из влахов, перебрасываются в Грецию. Среди этих войск оказались даже казаки на турецкой службе — выходцы из Задунайской Сечи. Это образование возникло в последней четверти XVIII столетия, когда недовольные ликвидацией Запорожской Сечи (1775 г.) казаки ушли на Дунай под покровительство Порты, нанявшись на османскую службу. С тех пор бывшие запорожцы активно применялись Стамбулом в делах балканских. Сейчас их бросили сечь врагов Халифа на Пелопоннесе.

Пользуясь значительным численным превосходством, османы быстро возвращают власть над Македонией и Северной Грецией, практически без боя берут Афон и Салоники и начинают большое наступление на сепаратистов, впрочем, не слишком удачное.

В апреле 1822 года происходит Хиосская резня — высадившиеся на остров Хиос турецкие силы уничтожают большую часть его населения. Как и всегда, излишняя жестокость играет против тех, кто её проявил, — и поток добровольцев и финансов из Европы значительно возрастает, а греческие моряки, мстя за многотысячные жертвы, в самоубийственных атаках сжигают брандерами несколько крупных турецких кораблей, заставив остальные спрятаться под прикрытие крепостных пушек крупнейших портов, а большую часть флота вовсе уйти в Мраморное море.

Сложилось шаткое равновесие — турецкая армия за счёт численного превосходства и выучки успешно сражалась на равнинных местностях и осаждала основные города за пределами Мореи и южной Греции, но не могла пробиться сквозь перевалы, обороняемые отрядами клефтов. Турки медленно выдавливали греков в Морею и постепенно ограничивали торговлю через Проливы, особенно препятствуя экспорту зерна из России в Европу. Одновременно с этим продолжался внутренний конфликт между «гражданскими» и «военными» властями Греции, пиком которого стал арест в 1823 году Теодора Колокотрониса, отказывавшегося подчиняться распоряжениям правительства и пытавшегося собрать альтернативное Национальное собрание. Последовавшие за арестом самого талантливого и уважаемого из военных вождей неудачи на фронте вынудили вскоре освободить Колокотрониса, но сражающаяся за само своё существование греческая нация оказалась разделена ещё и политическими дрязгами.

Тем временем публикации о зверствах турок в газетах и журналах по всей Европе, а также возвращающиеся с войны филоэллины первой волны привлекают на сторону восставших всё новых и новых сторонников. В их числе оказывается лорд Байрон, один из известнейших поэтов этого времени, — он прибывает в Мессолонгион, где пытается организовать отряд из сулиотов (греко-албанское племя из Эпира, промышлявшее наёмничеством), которым, например, выплачивает из своих средств премию, которую им якобы задолжало греческое правительство. Впрочем, вскоре приходит понимание ситуации, где он оказался:

«Напрасно я пытался, не жалея сил, причиняя себе немалые хлопоты и подвергая себя некоторой опасности, объединить сулиотов на благо Греции — и их собственное, — я пришёл к следующему решению: я больше не буду иметь дела с сулиотами — пусть идут к туркам или к дьяволу… пусть они перережут меня на куски, сколько бы междоусобиц ни было у них самих, но я не изменю своего решения».

Некоторое разочарование преследовало всех филоэллинов, сталкивающихся с реальной Грецией. Так, например, один из немногих американских филоэллинов, Сэмюэль Хау, прибывший в Грецию, зная только древнегреческий, описывал, что одной из первых фраз, которые он узнал по-гречески, было «какой красивый юноша» (впрочем, известно об этом из посмертных биографий, написанных его женой).

Интересно, что с российской стороны количество добровольцев было весьма небольшим — император Александр и его правительство очень неодобрительно относились к тем, кто пытался поехать помогать братскому народу, подозревая их в связях с революционными обществами.

Но несмотря на все эти факторы, Морея, острова и заметная часть материковой Греции оставались под контролем восставших, а европейские государства всё более неодобрительно смотрели на происходящее. И хотя идеалы Священного Союза требовали соблюдения принципа легитимизма и подавления любых революций, продолжающаяся война влияла на общеевропейскую экономику, поскольку ещё в 1821 году Османское правительство ввело ограничения на торговлю через проливы, что нанесло серьёзный ущерб российской казне и привело к росту цен на зерно и другие товары по всей Европе. Греческий вопрос обсуждался на Веронском конгрессе в 1822 году, и хотя греческую делегацию туда не допустили, и в целом великие державы решили не поддерживать восставших, продолжающаяся нестабильность могла изменить их мнение. Начинался 1824 год.